Минуло семь с половиною месяцев их заточения в Рыбном остроге. Но вот Тунгуска очистилась ото льда, и караван вновь погрузился на дощаники. Легко ли было плыть? Куда там! Пороги, мели, водовороты — река несла их, как норовистая лошадь — вот-вот опрокинет. Через два месяца достигли Братского острога. Лето было в разгаре, гнус ел поедом. Напасть эта настигала и посреди реки.

Ох, необъятна Россия, Московское государство! Не видать конца-краю посольскому пути.

С дощаников на телеги, с телег снова на дощаники. Из Братского острога в Иркутск, из Иркутска в Селенгинск. Здесь новая зима дохнула холодом. Невтерпёж. Где-то там, впереди — царство Китайское. До него ещё плыть и плыть, ехать и ехать.

Нет, баста! Езжай, дьяк, к китайским воеводам, да пускай они шлют гонцов к богдыхану, дабы он повелел снарядить послов к нему, Фёдору Головину, ради учинения мирного договора.

Сколь долго пришлось ждать? Сочтите: покинули Москву зимою 1686 года, съехались с китайскими послами в Нерчинске в августе 1689 года.

Послы один знатней другого, у каждого хвост титулов и званий. При них два иезуита — Томас Перейра и Франциск Гребильон, родом испанцы, — да конного и пешего войска сверх пятнадцати тысяч при пяти пушках.

Прав был Николай Спафарий — с ними держи ухо востро. Нет, Фёдор не оплошал. В иезуитах нашёл он занимательных собеседников. Они, само собою, превосходно изъяснялись на латыни, и этот язык учёных и дипломатов главенствовал на переговорах.

В полуверсте от города, меж реками Шилкой и Нерчей облюбовали место просторное и ровное — где быть посольским шатрам, поставили и сами шатры. Но главным шатром над переговорщиками стало августовское небо. Оно было чистой лазури, это небо, и было увенчано ослепительной короною солнца.

Российские послы во главе с Фёдором Головиным поместились в креслах. Только они уселись, как им под ноги прянул заяц, а за ним, словно язык рыжего пламени, — лиса.

Заяц подкатился под кресла, ища защиты у людей, и, мгновение помедлив, вынырнул с другой стороны. Лиса же метнулась к кустам и пропала там.

Люди оторопели.

— Знамение, знамение! — воскликнул стольник Власов. — Да только как толковать?

— Пребудем при своих, — подумав, ответил Фёдор. — Лиса китайская норовит обхитрить зайца, а у зайца крепкие ноги и быстрый разум.

— Мы, что ли, зайцы? — обиженно вымолвил стольник.

— Иной раз и в этой шкуре надобно побывать. Не зазорно, — отвечал Фёдор.

Из-за леса показалась кавалькада.

— Эвон сколь много их, — опасливо протянул дьяк.

— Бог над нами.

— А ихний Бог над ними. Чей пересилит?

— Наш, — уверенно заметил Фёдор.

— Кабы так.

Начались долгие пререкания. Российские послы настаивали на границе по Амуру-реке, китайцы отодвигали её до Байкала: здешние-де народы издавна платят ясак великому богдыхану Поднебесной Канхи. Головин отрицал. Дело пахло сварой.

Китайцы было свернули свой шатёр. Их войско окружило Нерчинск, грозя захватом. Головин готовился к обороне...

— Скажите этим нехристям, — убеждал он иезуитов, — что коли так далеко зашло несогласие, я подыму на них всю Сибирь.

Пирог был слишком велик, он мог легко насытить аппетиты пировавших сторон. Испанцы были людьми разума. Они убедили своих хозяев, всё ещё артачившихся: великий-де богдыхан обрушит на них свой гнев.

— Богдыхану не до этих забот. У него 148 детей, 70 из них мальчики, — ехидничали иезуиты. — А жён-то, жён... Поди разберись со всей этой оравой.

В пререканиях прошло полмесяца: отступали, наступали. Наконец обессилели: 29 августа 1689 года бумаги с обеих сторон были подписаны, скреплены печатями и приложением рук. Договор о вечном мире и о границах меж обеими великими государствами был подписан.

Китайцы воздели руки в знак примирения, русские последовали. Наступил день обмена подарками.

— Эх, — сокрушался дьяк Семён Корницкий, — а ведь не добились мы того, чтоб они в грамотах своих писали б полностью большой государев титул. На том в Москве государыня царевна Софья весьма настаивала.

— Пущай его, — отмахнулся Головин. — Царевне-то недолго царствовать осталось. Зато Камчатку мы им не отдали. И другие земли.

— В своём ли ты уме, господине? — испуганно бормотнул дьяк. — Такое про государыню царевну, правительницу нашу, благодетельницу...

— Я сказал! — твёрдо ответствовал Фёдор. — Пуглив ты, Семён, аки давешний заяц.

Наконец тронулись в обратный путь. Он был томителен, опасен и долог, долог... Ушло на него два года без малого с великими потерями в пути.