Фёдор держал путь в Немецкую слободу, хотел объявить свою новую ношу Лефорту, с которым тесно сошёлся. Ему нравились его беззаботная лёгкость, умение тотчас решить самое запутанное дело, весёлый нрав и здравый ум.

«Без иноземцев мне не обойтись, — думал Фёдор, — совет Лефорта необходим. Недаром государь так привязан к нему, всюду тащит его с собой, наградил высоким чином генерал-адмирала. Не грех посоветоваться и с Шафировыми. У них немало знакомцев среди своих. Ну и что, что выкресты? Государь не раз говаривал: по мне хоть крещён, хоть обрезан, был бы добрый человек и знал дело. Верно, очень верно! Все мы люди, а коли кто поспособней и поделовитей, тому честь и место».

Головин мыслил ровно со своим государем. Видел: здравого быстрого ума его повелитель, ничего чванного, церемонного в нём нет. Он прост со всеми и доступен всем. И Фёдор всё больше привязывался к нему, нисколько не поддакивая и не льстя, когда высказывал собственное мнение, расходившееся с мнением государя.

«Все ли владыки таковы? — порой думал он. — Наверное, нет». Он судил о боярах, с которыми приходилось заседать в Думе. Родовитые напускали на себя важность, бороду вздёргивали, отвечая, пешего ходу не признавали — только ездили либо в каретах, а на худой конец в возках. Кафтаны на них были шитого золота, пуговицы тож золотые, и все как один брюхаты от сытого ядения и безделия.

Пётр же был подвижен, челядь за ним не поспевала. Да и неудивительно: был он долгоног, что ни шаг, то аршин с гаком.

Лефорт бражничал и, завидев Головина, вскочил и жестом пригласил его к столу, за которым сидели шкипер Брант и виноторговец Моне.

— Будь четвёртым, Фёдор. Слыхал я, что знаменитый грек математик и философ Пифагор почитал четвёрку за счастливое число. В самом деле: два да два — четыре...

— Поздравляю тебя, Франц, — засмеялся Фёдор, — у тебя большие познания в математике.

— Нет, я скромен: в ней я почти не продвинулся, — весело отвечал Лефорт.

— У меня забота, и я хотел бы твоего совета.

— Сначала выпей, принеси жертву Бахусу, без неё не обходится ни одно дело. Это вино Монса, а у него не бывает плохих вин.

— Знаю, знаю, — и Фёдор осушил свой бокал. В пересохшем горле помягчело. И он не противился, когда Франц снова наполнил его. После третьего бокала Фёдор ощутил лёгкое кружение головы и, вовлечённый в застольную беседу, забыл, зачем пожаловал к Лефорту. Опомнившись, он жестом остановил Франца, когда тот вознамерился снова наполнить его бокал.

Наконец Бахусово действо закончилось вместе с последнею каплею вина. И Фёдор мог завести разговор о деле.

Франц словно бы протрезвел. Он отвечал разумно:

— Тебе нет нужды сидеть в Тобольске, так и скажи государю. Из приказа разошли верных людей, и пусть тебе доносят о делах да о доходах. Лихоимство воевод у всех на виду: не кисет — в карман не спрячешь. Управишь, сидя в Москве. Думаешь, ежели ты сидел бы в Тобольском, проку более было бы? Да вор — он из-под носу сворует! Положить этому предел невозможно. Во всех царствах-государствах так повелось, а на Руси, слышно, от века.

— Надёжных людей не знаешь ли?

— Прост ты, Фёдор. Да я разве надёжного человека выпущу? Никогда! — И он по слогам повторил: — Ни-ког-да!

Посмеялись. По дороге Фёдор заглянул в дом своего крестника. Павел — он в свои шестьдесят чувствовал себя глубоким стариком — дремал в кресле. Пётр сидел за книгою.

Завидя вельможного гостя, Павел встрепенулся и кряхтя покинул кресло.

— Милости прошу, Фёдор Алексеевич, дорогой гость, желанный гость. Рады, рады. Пётр, кликни слугу...

— Ничего не надобно, — оборвал его Фёдор, — як тебе с делом. Нет ли у тебя на примете смышлёных людей из вашей братии, кои бы мне службу сослужили?

— Как нет? Найдём, Фёдор Алексеевич. Смышлёные есть, достаточных нету. Трезвый ум мошну не тяготит.

— Надобны мне надёжные люди. Его царское величество Пётр Алексеевич указал мне ведать Сибирским приказом. Надобно от приказа комиссаров смышлёных послать, дабы доносили мне из воеводств из-под руки, каково там деется, сколь мягкой рухляди поставляют охотники тамошние да ясачные люди и сколь отсылает воевода на Москву. Казна оскудела по вине начальных людей, кои интерес свой выше интереса государства поставляют.

— Поздравляем вашу милость с милостию царской, — зачастил было Павел, но Головин перебил его:

— По мне это тягость, а уж потом милость. Так посоветуй.

— Есть братья Веселовские, все при языках, все толковы, все готовы служить тебе, боярин, и великому государю. Бойки да глазасты, польза от них может быть немалая...

— Боком слыхал, — почесал в затылке Фёдор, — да тут бы надобны при эдакой-то докуке дети дворянские. А они жидовины крещёные. Такого воевода задавить может. Комиссарское-то звание не великая оборона.