Курбатов был прибыльщик, возвысившийся из дворовых благодаря острому уму и смекалке, — это он придумал, как из бумажного листа с гербом извлечь немалую прибыль для казны. Словом, он был человек государственный, таких людей Пётр высоко ценил. А потому он дал прочесть его письмо Фёдору Головину.

Головин прочёл и одобрил.

— Разумно, государь. В этих делах торопливость неуместна. Я так думаю: без Бога, есть он либо его нет, нам всё едино не прожить: он пронизал всю нашу жизнь своими корнями, они всюду, в каждой, можно сказать, клеточке нашей, в каждом деле; мы поминаем его в каждом слове, хотим мы этого или нет, и единый архипастырь не может объять всех духовных дел. Не говорю уж о неустройстве: нужны зрячие и чуткие. В архипастыри избирают обычно дряхлых старцев, отягощённых немощами и болезнями. Духовными делами, мыслю, хорошо бы управила консилия из многих архиереев.

— Власть должна быть едина. Эвон, Никон при благоверном моём батюшке стал было твердить, что его власть выше царской, повелел титуловать себя великим государем. А что из сего вышло? Раздоры и неустройства! Давно это меня заботит. Покамест управлять Патриаршим приказом надобно назначить одного из архиереев. А уж потом решим, как быть далее. Кого же, как ты думаешь?

— Пока не вижу, государь, — честно отвечал Головин.

— Из просвещённых, понятно. А не из тех, кто устроит плач по бороде да по длиннополому кафтану.

— Я так думаю, государь: и Патриарший приказ ненадобен, коли нету патриарха, и само слово «патриарший» до времени не поминать всуе.

— Вестимо, — подхватил Пётр. — Готовь именной указ. Полагаю назначить боярина Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина ведать Патриаршее подворье, архиерейские и монастырские дела. Он управит. А о преемнике патриарха много думаю.

Меж доморощенных архиереев не было никого. Они обрели чин свой обычно за выслугою лет, ревностным служением, все противились преобразованиям, отрицали всё иноземное и осуждали его за приверженность ко всему новому. Оставались малороссийские монахи, кои в большинстве своём образовались за границей, были книжниками и вглядывались не только в осанистость да бородатость, но и в ум и знания.

Пригляделся Пётр к игумену Никольского пустынного монастыря Стефану Яворскому. Он кончил курс в Киево-Могилянской академии, после учился за границей. Царь обратил на него внимание во время панихиды по усопшему боярину Алексею Шеину — первому российскому генералиссимусу: монах произнёс складную речь, столь отличавшуюся от косноязычия архиепископа Мефодия, игумен Стефан сблизился с Нарышкиными и доброжелательно относился ко всему иноземному, говоря, что в старые жилы полезно влить свежую кровь.

Но более всего возбудила Петра скромность Яворского, его чуждость какому-либо искательству. Покойный патриарх намерен был отпустить Яворского под власть киевского митрополита Варлаама Ясинского. Но царь воспротивился: как раз в это время освободилось место архиерея Рязанского и Муромского, и Пётр указал поставить на него Стефана. Однако нашла коса на камень — Яворский не шёл. Упрямился долго. Странное дело: его вовсе не прельщал высокий духовный сан. И когда Пётр стал допытываться, отчего это, Яворский ответил ему на письме:

«Вины, для которых я ушёл от посвящения: 1) писал ко мне преосвященный митрополит киевский, чтоб я возвращался в Киев и его во время старости не оставлял при его немощах и недугах; 2) епархия Рязанская, на которую меня хотели посвятить, имеет ещё в живых своего архиерея, а правила ея, отец не повелевают живу душу архиерею, иному касатися епархии — духовное прелюбодеяние! 3) изощрённый завистью язык многие досады и поклёпы на меня говорил: иные рекли, будто я купил себе архиерейство за 3000 червонных золотых; иные именовали меня еретиком, ляшонком, обливаником; 4) не дано мне сроку, чтоб я смог приготовиться на такую высокую архиерейскую степень очищением совести своей чтением книг богодухновенных».

Всё это было столь непривычно, столь неожиданно, что Пётр проникся к учёному монаху доверием и теплотою. «Видно, он исповедует нестяжательство, подобно истинному христианину», — думалось ему. И Пётр настоял, сломив сопротивление Стефана: он был рукоположен в архиереи Рязанской и Муромской епархии. А вскоре посвящён в сан митрополита.

Пётр видел в Яворском сподвижника, а не противника, потому ему пришла в голову мысль дать ему на время блюсти патриаршее место, дабы не оказаться без духовного владыки. Стефану был присвоен затейливый титул: экзарха святейшего патриаршего престола, блюстителя и администратора. Отныне царь мог считать себя свободным в духовных делах.

Преобразования коснулись всех сторон церковной жизни. Новоучрежденный Монастырский приказ во главе с боярином Мусиным-Пушкиным занялся переписью монастырей и их вотчин. Указано было взять от монастырей откупа да и все земли, а монахам быть на прокорме от казны и жить своими трудами. Великий государь указал: всем, начальным и подначальным, давать поровну, по десять рублей денег и десять четвертей хлеба на год, а доходы с вотчин и всех угодий монастырских и архиерейских отправлять в Монастырский приказ, то бишь в казну. Челяди в монастырях не держать и вообще жить монахам в строгости.