— Выходит, не супротив врага Христова имени идём, — оживился Пётр, — а против врага Святого креста.

— Это можно, — кивнул Феофан, — хотя кто его знает, может, крест с полумесяцем спознался.

Все засмеялись. А Шафиров, большой любитель точности, заметил:

— Оба мужеского рода, стало быть, не совокупились.

— Ха-ха-ха! — раскатился Пётр. — Верно, чёртушка!

Тем временем кунктатор Шереметев помаленьку приближался к Дунаю. В очередной его депеше значилось: «С определённым деташаментом прибыл к р. Пруту ниже Ясс 2 мили к урочищу Цуцур. И сего месяца 6 числа с господарем волошским (Кантемиром) виделся, и пространную имел конференцию, и из слов его великия верности к высоким вашего величества интересам выразумел. Войско своё обещал собрать 10 тысяч, токмо желает им по обещанию денег на войско. О неприятельских подвигах объявил, что около 40 тысяч войска турецкого при Дунае обретаетца, и уповает знатной части быть уже на сей стороне Дунаю для сохранения мосту; и чрез 10 дней оные в силе могут быте в 50 тысяч, таком татарской орды Буджацкой немало соберётца. И того ради предлагал, дабы с войски, при мне обретающимися, без знатного числа пехоты к Дунаю не ходить. И в оном я с генералы имел совет...»

Прочитав последние строки, Пётр помрачнел:

— Стало быть, мост турок навёл, опять не поспели бы... И там сбирается сила против наших. Надобно поспешать.

— Тут, государь, ещё и приложение на особом листе от господ генералов, — объявил Головкин, — в коем говорится, что по всем ведомостям турок по обе стороны Дуная 60 тысяч да татар с 20 тысяч, то ради такого азарту без повеления твоего царского величества выступать не могут, имея к тому же при себе в наличии всего 14 843 человека.

— Оно, конечно, риск, и брат Карлус, ныне обретающийся у турков, по неразумию своему и отважности кинулся бы в сечу. Но я не таков. Благоразумие требует отступить. Так что предпишем ему ретираду до нашего подхода. А там погодим.

Приказал поспешать — слишком помедлили. Полдня провели в карете. Обедали во Львове.

Город собою вальяжный, выставивший напоказ пышную латынщину. Однако и православию место нашлось. И все отправились поклониться православным храмам.

Начали с благолепной Успенской церкви, от неё и улица звалась Руськой. Строена она была иждивением молдавского господаря Александра Лэпушняну при участии благоверного царя Фёдора Иоанновича. Вкладывали немалые деньги в её возобновление господари Иеремия, Симион и сын его, славный церковный иерарх и просветитель Пётр Могила. Вклад же царя Фёдора отмечен доскою с российским гербом и надписью «Пресветлый царь и великий князь МоскоРоссии бысть благодетель сего храма».

Настоятель поведал им удивительную историю казацкого атамана Ивана Подковы, чей прах захоронен в церковном склепе.

Сей Иван пошёл походом на княжество Молдавское, бывшее под турком, отвоевал его у врагов Святого креста и воссел на княжеском троне в стольном городе Яссах. Но полякам, бывшим тогда в союзе с султаном, удалось схватить Подкову, увезти его во Львов для учительной казни. Рассказывают, что с эшафота он обратился к народу с такими словами: «Было у меня одно желание — защищать христиан и не пускать басурман на сей берег Дуная. Запомните, господа ляхи: наступит день, и головы ваши и ваших королей будут вялиться на кольях перед султанским дворцом в Константинополе».

В Онуфриевской церкви погребены первопечатник Иван Фёдоров и сын его. На надгробной плите высечено: «Иван Фёдорович друкар московитин... Друкар книг, пред тим не виданных. Преставился во Львове...» Оказалось, в одной из монастырских келий устроил он свою печатню, откуда вышел известный «Апостол».

Поклонились и иконам дивного письма в соседней Пятницкой церкви. И здесь гробницы молдавских господарей. Да и сама церковь была строена иждивением молдавского господаря Василия Лупу, о чём гласила вмурованная в стену доска с гербом княжества: головою зубра, мечом и короною, солнцем и луною.

В Брацлаве ожидали царёва прибытия оба гвардейских волка — Преображенский и Семёновский. Радостна была встреча, словно не царь он был, а любимый полковник среди близких ему солдат. Напружившись, шагал вдоль строя, внимательно вглядываясь в лица: не измождены ли долгим путём, худым харчем? Нет, отмытые, бритые, глядели бодро. Многих знал в лицо, по именам, улыбался, улыбка долго не сходила с уст...

Широко распростёрлась Польша, да были у неё нетвёрдые ноги. Всё те же турки, а более всего татары считали эти земли своими, кормными. На то жаловался Петру брацлавский воевода. Как оборониться, коли нет ни крепости, ни основательного земляного вала? А худые укрепления порушили басурманы. Во благо была лишь господня ограда — река Южный Буг с каменистыми берегами.

— Прошу пана воеводу озаботиться поставкою скота да фуража. С заплатою берём, — и Пётр испытующе поглядел на воеводу — не покривится ли. — Не то налетят татары либо казаки и всё исхитят.

Воевода жаловался на худые прибытки, на бедность обывателей, однако же посулился.

Пётр видел: не задался поход, не задался. Мнилось ему прежде: южные земли всем изобильны, ан нет, единоверцы были и бедны, и слабы, встречали без восторгу. Российское войско было для них не желанным, а тягостным, как, впрочем, и всякое войско. Упадал дух, тяготили сомнения.

— Пустыня, Катинька, пустыня, — только спутнице своей мог он пожаловаться, — а что далее-то будет? Начальники мои, сама видишь, нерасторопны, без указки и шагу не сделают. Была надежда на иноземцев, да они служат не ради верности, а для прибытку.

— Полно, государь-батюшка, по моему слабому женскому разумению, война не гладкая дорога, всё ямы да колдобины, не своя сторона, не свои люди. Но ведь одолели шведа, а куда турку до него? Одолеем и его.

Утешительные слова, от многих слышал. После Полтавы заговорили: царёво войско неодолимо. А он подвержен тем же слабостям, как и все человеки. И сомнения продолжали терзать его, хоть он всё тщательней прятал их под напускной бодростью. Марш к Днестру занял четыре дня. Остановились супротив крепости Сороки. То была истинно крепость. Сказывали: соорудили её ещё генуэзцы яко торговую факторию. Но по всем законам фортификации. Так что фортеция в случае нужды могла укрыть малое войско.