— Они в долгах, государь, — кипятился Шафиров, — они платят дань туркам, в том числе дань кровью...

— Как это? — не понял Пётр.

— Изымают христианских младенцев и увозят их к себе.

— Пошто?

— Дабы воспитать их по-своему, дабы не ведали ни рода, ни племени. Янычарский корпус — из таких. Весь. Господарский престол выставлен на продажу: кто более заплатит, тот и князь.

— Кому ж?

— Вестимо — туркам, в султанову казну.

— А ежели с воли кто пришёл?

— He-а. У них свои. Всё более из греков. Потомков знатных византийских родов. Они там кучно селятся, ихний квартал зовётся Фанар.

— А эти, нынешние, они тоже из греков?

Шафиров смутился: он не знал ответа.

— Должно быть, так, государь. Кантемир-то фамилия татарская, полагаю, предок их из татар вышел. Про сего господаря слух идёт, будто он весьма учен и в науках преуспел.

— Оба просятся под нашу руку, единоверную. Отчего не принять?!

— Принять следует. Только турок за них уцепится, с мясом придётся выдирать.

— Для сего и в поход идём, — подытожил Пётр. — Иного не вижу. Нам бы ещё хоть единой ногою на Чёрное море ступить. Да только удастся ли?

— Коли и в самом деле опору в княжествах найдём, то отчего же? После Полтавы слава оружия вашего царского величества над миром воссияла.

— Едина слава не вывезет, — возразил Пётр. — Султан вот на славу не поглядел, войну объявил.

— Кабы не Карлово наущение, не осмелился бы. А что Август король?

— Сей посулами кормит. Вот в Ярославе свяжусь с ним: что он в сей черёд посулит? Он да датский Фридерик — одна сатана.

В Ярослав прибыли в разгар весны. Встреча была, как всегда, пышной. Король выехал навстречу царю в окружении трёхсот рыцарей. Гремели трубы, ревели охотничьи рога, с треском взлетали и рассыпались огненным дождём ракеты и шутихи. Пётр и Август спешились, сошлись, обнялись да так и простояли несколько секунд. Царь головою возвышался над королём.

Пётр представил Екатерину.

— О, кель шарман! — вырвалось у Августа, знаменитого на всю Европу ценителя женской красоты, с этим возгласом он повалился на одно колено и припал губами к её руке. — Счастлив лицезреть супругу великого монарха, моего друга и брата, столь очаровательную, что свет потух в глазах моих. Прошу, прошу, прошу!

И они повернули в Ярослав.

Замок гляделся в озеро. За ним лежал регулярный парк, устроенный на манер Версаля: с беседками, гротами, статуями, пышными клумбами. Дальний берег терялся в дымке. Островки в зелёных шапках покачивались на воде, словно и в самом деле готовились отплыть. Весна утвердилась здесь во всей своей щедрости. Всё цвело и благоухало, молодая чистая зелень радовала глаз.

— По здешним дорожкам ещё бродит тень великого короля Польши Яна Собеского, — сказал сопровождавший царя канцлер Великого княжества Литовского князь Николай Доминик Радзивилл.

Но Пётр слушал его вполуха. Его пленило озеро. Озеро! Неужели не найдётся ботика, лодки? А если не найдётся, он готов его изладить. Да-да-да! Он искусен по этой части, и ему доставят величайшее удовольствие, если позволят этим заняться.

Король хмыкнул, но позволил. Его друг русский царь исполнен странностей. Он не любит охоту, как положено властительной особе, а предпочитает токарный станок либо верфь. Якшается с простолюдинами, да и сам ведёт себя, как простолюдин.

Наезжали вельможи поглядеть на царя-плотника. Явился сын короля Яна Собеского Константин, князь Трансильванский и Венгерский Ференц Леопольд Ракоци, в царском обозе ехал посол короля Людовика XIV де Балюз, польские магнаты с их обольстительными жёнами.

Солнце восходило над озером, и всё вокруг начинало теплеть и светиться. Сухое дерево было податливо, щепа и стружки ковром устилали траву. Два местных плотника, отец и сын, были приставлены в подручные.

Узнав, кто перед ними, они дивились мастеровитости русского царя. Топор ему более пристал, нежели скипетр. Ишь, как ладно получается. Вот бы ты так и царством правил!

Дело шло к концу. Бот уже прочно стоял на козлах, поблескивая свежепросмоленными боками. На борту вывел крупными буквами: «Царица». Ясно, кому посвящён, кто его крестная мать — Екатерина, Катенька. Царица не по высшему избранию, а по сердечному соизволению.

Прокопали боту дорогу — берег круто спускался к воде. И вот судёнышко устремилось к своей стихии. Но парус обмяк — экая досада! Два грубых весла были заготовлены и на такой случай. По переброшенным шатким мосткам, опасливо поглядывая на воду, устремились первые пассажиры. Пассажиры? Нет, гуляющие. И Пётр, как галерный раб, налёг на вёсла. Он был счастлив.

Однако делу время, а потехе час. Потехи, впрочем, перевешивали, к досаде Петра. Перед отъездом своим учредил он Сенат, коему взамен князя-кесаря вручались бразды правления. И царь диктовал Шафирову: «Господа Сенат. Зело мы удивляемся, что мы по отъезде нашем с Москвы никакой отповеди от вас не имеем, что у вас чинитца, а особливо отправлены ли по указу на Воронеж новые полки, также и в Ригу рекруты, что зело нужно, о чём мы уже дважды к вам писали, исполнено ли то или нет...»