Государстви — молох, государь — палач. Кого хочет — милует, а кого хочет — казнит. Такие думы одолевали архимандрита Гервасия, который с сонмом священников сопровождал смертников. Он не смел протестовать, как и многие, кто почитал столь великое пролитие крови неправедным.

Языки были скованы, дабы не быть урезанными и не впасть в грех осуждения самодержавства. Такое осуждение церковь приравнивала к смертному греху. К смертному! И стало быть, стрельцы эти нарушали церковный закон, осуждающий сопротивление власти, которая-де от Бога. Притом всякая.

На земле не было правды! Но была ли она в небесах?

В середине мая 1682 года, шестнадцать лет назад, стрельцы устроили кровавое побоище. Пьяные, озверелые, они не разграбили — рубили и кололи направо и налево. Много невинных душ погубили они тогда — счету не было.

Ужасная картина тех дней изменила будущего царя. Он заболел падучей. Нервный тик навсегда остался, как шрам на лице. Душа таила месть. До времени? И вот оно, это время, наступило. И Пётр мстил. Месть была задумана кровавой — такою же кровавой, как в тот день пятнадцатого мая.

Кровь за кровь! Конечно, это не по-христиански, конечно, всякая месть противна Господу. Но не было покаяния, не было милосердия, к чему призывала церковь, не было Бога в душе. А была затаившаяся до времени жажда отмщения. Ибо Господь заповедал: «Мне отмщение, и Аз воздам». А я, Пётр, великий государь, царь и великий князь, возвышенный по воле Всевышнего, беру в свои руки Божьи бразды и говорю: мне отмщение, и аз воздам! И вот я его воздаю.

Громадная толпа встречала скорбную процессию у Покровских ворот. Над нею царил Пётр. Он восседал на гнедом коне, таком же рослом, как и он сам, в кафтане зелёного сукна, шитом на иноземный образец. Вкруг него теснились ближние — Лефорт, Головин, Головкин, Ромодановский и другие бояре. Всем им было велено не только быть, но и бить, то бишь рубить. Потому что в палачах был великий недостаток; казни подлежал 201 стрелец.

Вперёд выступил думный дьяк. Он заунывным голосом стал читать сказку:

— В расспросе и с пыток все сказали, что было придтить к Москве, и на Москве, учиня бунт, бояр побить и Немецкую слободу разорить, и немцев побить, и чернь возмутить, всеми четыре полки ведали и умышляли. И за то ваше воровство указал великий государь казнить смертию.

Снова поднялся стон и вой. Пётр крикнул с коня:

— Я своеручно отрубил головы пяти заводчикам в Преображенском! Теперь ваш черёд, бояре и верные мне люди. Повезут сих воров на Красную площадь, на Лобное место, повезут и в иные места, кои я указал. Всем следовать за возами. И пусть не дрогнет рука ваша, поднявшая топор!

Тревожный звон колоколов, звон набатный, распугал галок и ворон. Телеги двинулись к местам казни. За ними следовали бояре, волонтёры, любимец царя, будущий светлейший князь Меншиков. Потом он похвалялся.

— Снёс головы прилюдно двадцати ворам. Кафтан был весь в крови. Кровищи этой вытекло цельное озеро.

Октябрь был месяцем казней. Одиннадцатого — 144 души, на другой день — 205, на третий — 141. Потом день за днём — 109, 63, 106, 2... Москва не знала такого.

Воображение Петра было изощрено да крайней степени. Он, например, приказал повесить под Девичьим монастырём 195 стрельцов. Трое были повешены прямо под окном царевны Софьи. В руки им было приказано вложить челобитные, кои били челом ей на царство.

«Всем сёстрам по серьгам». «А у пущих воров ломаны руки и ноги колёсами; и те колеса воткнуты были на Красной площади на колья; и те стрельцы за их воровство, ломаны живые, положены были на те колеса и живы были на тех колёсах...»

Москва окаменела в страхе, горести и печали.

Великий страх оковал Москву. Тати [37] притихли и затаились, разбои прекратились. Останки казнённых — головы, руки, ноги — тлели до лета. Небывалый пир устроен был для воронья, для волков, забредавших по зиме в столицу, для собаки, всякой другой твари.

Притихли языки, укороченные страхом. Говорили меж собой всё больше вполголоса, а то и шёпотом. И зима казалась тягучей, бесконечной, злой... Неведомо, кончится ли.

Первую зиму Пётр Шафиров провёл под семейным кровом. Супруга его Анна Степановна из рода Копьевых была домовита, плодоносна и чадолюбива. Подрастали три дочери: Аннушка, Марфуша и Натальюшка — мал мала меньше. Отец в них души не чаял и тетёшкался с ними. А дед... Ну что тут говорить — не мог надивиться.

Крестным отцом первых двух был Николай Спафарий, а Натальюшки — Фёдор Алексеевич Головин, весьма благоволивший всем Шафировым. Пётр удостоился даже благоволения самого государя, он нередко призывал его к себе и беседовал с ним на разные, порою весьма щекотливые темы.