Начало было успешным. Царь выступил из Полоцка и вскоре занял Динабург (он же Двинск и Даугавпилс), Кокенгаузен (Кокнесе) и осадил Ригу. Отряд был направлен на Юрьев (он же Дерпт и Тарту), а в Ингерманландии овладели Нотебургом (Орешком) и Ниеншанцем в устье Невы.

Но далее всё пошло наперекосяк. Сил не хватило, зима с её лишениями преградила наступающим путь, от Риги русские были отбиты, а потом и выбиты из занятых ими городов. Военное счастие изменило Алексею Михайловичу, и об этом пришлось с горестью сказать.

В 1658 году пришлось заключить Валиесарское перемирие. По нему все завоёванные города — Дерпт, Кокенхаузен, Мариенбург (Алуксне) и Нейхаузен — оставались за Россией. Но последующие события, особенно же неудачная русско-польская кампания, привели к тому, что пришлось заключить со шведами Кардисскин мирный договор, по которому были утрачены все предшествующие завоевания. Разумеется, батюшкины дела были ведомы его сыну, но подробностей-то он не знал, и пришлось выискивать подробности.

Когда Пётр Шафиров предстал перед царём с докладом и когда царь выслушал его, то решительно объявил:

— Ныне уверился: воевать нам со шведом, и от сего никуда не деться. Широко шагнул сей швед. Ишь ты — ухватил себе всё балтийское побережье, Лифляндию, Эстляндию, Ингрию, прусские земли. Нет, надо дать ему отпор. Чего бы мне это ни стоило, а я намерен вернуть и северные земли — Ингерманландию, и Карелию, и земли по Балтике. Вы мои поверенные оба — ты, Фёдор, и ты, Шафирка. До поры — молчок. Приступим.

Приступили. Но сначала немало порезвились на Москве — носились в упряжках не только конных, но преимущественно запряжённых свиньями, собаками и даже медведями.

Царь исполнял обязанности протодьякона. Горланил:

— Богу Бахусу да поклонимся, в постные дни — оскоромимся! Питие есть веселие, а непитие есть похмелие. Слава, слава, слава Хмельницкому Ивашке, выпьем, братие, пива да бражки!

— Бахусе, помилуй! — ревела вся компания.

— Встречай князь-папу, сниму и шляпу!

— Кланяйся, народ, князь-кесарь Фридрихус идёт!

Свиньи пронзительно визжали, покалываемые острогами, рвались вперёд из постромков; кавалькада с уханьем и свистом неслась по ухабистым улицам столицы, выкрикивая время от времени:

— Всепьянейший собор на выпивку скор!

— Бахусе, помилуй!

— Подавай на закуску курицу да гуску!

— Спаси и помилуй Ивашкиной силой!

— Славим всешутейного отца Аникиту Прешбургского!

— Славим его же патриарха Кокуйского и Всеяузского!

— Бахусе, помилуй!

Никита Зотов, пребывавший при бороде, приосанивался, но это стоило ему больших усилий. Он был мертвецки пьян, и собутыльники его лихие, сами едва не валившиеся из саней, с трудом удерживали шутейного.

— Патриарх Аникит всесветно знаменит! — горланили они.

— Ух, ух, ух, ух, святый водочный дух! Славен, славен, славен!

Однажды ввалились в дом Шафирова-младшего, до смерти перепугав детей и дворню. В собачьей запряжке восседал сам царь — он же протодьякон Прешбургский.

— Принимай гостей да и сам испей! — стараясь перекричать истошный собачий лай, гаркнул царь.

— Пожалуйте, пожалуйте, государь великий, — бормотал напуганный Шафиров. Жена его Анна, однако, не растерялась и мгновенно накрыла на стол. Кланяясь Петру, предложила:

— Милости прошу отведать, чем Бог послал.

— Вот эдак-то встречать должно, — пробасил довольный Пётр. — Мы хоть и гости дорогие, да едим и пьём, а платы не берём.

И, отвалившись от стола, предложил:

— Айда с нами?

Но Шафиров, прижимая руку к сердцу и то и дело кланяясь, отказался. И всешутейная компания, ничуть не обескураженная отказом, вываливаясь из избы и с гиканьем понеслась дальше. В руках у протодьякона-царя была кадильница, он то и дело махал ей столь энергично, что из неё вырывались клубы дыма. Его живительный аромат мешался с сивушным духом, исходившим от соборян. Зрелище было не из приятных, прямо сказать.

Всепьянейшее веселие длилось далеко заполночь. До той поры, когда силы иссякли и пьяный дух одолел. Соборян, в стельку пьяных и лишённых сознания, развезли по домам трезвые денщики. Пётр держался прямо, но и его с трудом носили ноги.

— Во! Выпустили Ивашкин дух, — бормотнул он и повалился на кровать в чём был.

Наутро царь был трезв и деловит. Осушивши литровую кружку рассола и позавтракав, он призвал к себе Головина.

— Сбирайся, поедем в Воронеж. Надобно постегать ленивых да наградить праведных. А мне ещё окончить корабль «Предестинация», или «Божие предвидение».