— Высоко метит забраться, да забывает, каково будет падать с той высоты, — заметил Савва, — а ведь беспременно разобьётся, право слово, разобьётся.

— Как знать, — охладил его Емельян. — У них в Польше то и дело неустройства, чуть что — надрывают глотки: «Не позволям!» Такой уж вздорный народец, эти паны. А что сейм? Согласился ли?

— Мне грек сказывал, что великий везир против. Поляки-де хотят загребать жар чужими руками, они-де всегда были на то горазды.

— Вот и хорошо! — обрадовался Украинцев. — Более всего опасался я польского подвоха, потому как мы с ними боками трёмся и от них много претерпели. А Киева им более не видать как своих ушей: статочное ли дело — отдавать великий град, где Русь восприняла святое крещение. И Польше постыдно посягать на российские святыни.

— Э, братец, кто ныне имеет стыд? Нету таких! Турки вон какими святынями завладели: Святой землёй — Палестиной. Откуда Христос сошёл в мир, где он претерпел муки ради рода человеческого.

— И что? Кто возвратит эту землю христианам и иудеям? Ежели бы меж христианских владык наступило наконец согласие, чего не чаю и в грядущих временах, и они соединившись изгнали бы турок из Святой земли, вот было бы благо. А они все собою сыты, у каждого свой интерес.

— Таково устроено всё человечество, — вздохнул Емельян. — А Господь не мешается, у него, видно, свои дела. А каковы они, нам не суждено постичь.

— Напускать бури да трясти землю, — засмеялся Савва.

— Таково он, верно, веселится да резвится, — поддержал шутку Емельян.

— А нам-то каково? — с обидою произнёс Чередеев. — Мы ему молитву, а он нам ловитву, да?

— Молись не молись, всё едино — толку не будет, — философски произнёс Савва. — Человек живёт надеждою, а она не сбывается.

— Сказано не нами: на Бога надейся, а сам не плошай, — заключил Украинцев. — У Бога нас много, как на всех отозваться?

— Чего ж тогда поклоны-то бить? — заметил Чередеев.

— А что? Жди своего череду, ты ж небось Чередеев, — усмехнулся Емельян.

Разошлись. А тут явился-запылился сержант Преображенской Никита Жерлов.

— Долго ль добирался? — спросил Украинцев.

— Два месяца да восемь дён, — отвечал он, блестя голубыми глазами.

— Сразу видать: чёрен стал, будто мурин [40] . Давай бумаги.

Привёз гонец царское соизволение на срытие поднепровских городков да на разорение Кизыкермена. Теперь уже окончательное. И грамоту Фёдора Головина. Начальник Посольского приказа и самоближний боярин писал ему:

«Сведайся у турок: мир ли хотят делать или войну. Великий государь войны не страшится, пусть знают. Теперь у нас и флот военный есть, и весь припас для войны подготовлен, войско тож в полной готовности. Попужай турок, елико возможно... Притом пущай ясно скажут, чего хотят...»

Нет, про согласие срыть городки он им не скажет, и про Кизыкермен тоже. А припугнуть — припугнёт. Глядь, и поддадутся.

Решив так, он приказал отмыть да и накормить гонца, дать ему отоспаться вволю.

Стал пугать. Турки слушали с непроницаемыми лицами. Потягивали кофе из чашечек, время от времени кивали невпопад.

Украинцев поначалу пренебрегал турецким кофием. А потом мало-помалу втянулся, вошёл во вкус. Вместе с чёрною жидкостью по жилам разливалось тепло и во всём теле ощущалась лёгкость. «Надобно привезти в Москву ихний рецепт варки кофею, — думал он. — А то как-то голландский посол угощал меня, так я кроме сладости ничего не почувствовал. Чай, как я понимаю, тоже ему сродни, однако вкус не тот».

— Вот как я тебе отвечу, почтеннейший, — вдруг взвился рейс-эфенди, когда Украинцев закончил свою речь. — Мой повелитель, солнце Вселенной и гроза неверных, султан султанов, чьё имя недостойно касаться твоих ушей, никого в мире этом не боится. У него воинов — что звёзд в небе, султанский меч поразил все пределы мира, и твои единоверные народы сейчас повержены на колени. Так стоит ли нас пугать могуществом твоего государя? Мы отдали вам Азов, Таганрог и Миус не по слабости нашей, а потому, что на то было соизволение Аллаха. Если вы так хотите подписать мирный договор, верните нам эти города да ещё те, о которых уже шла речь.

— Ещё раз говорю: неможно воротить то, что завоёвано кровью в ратных трудах, и довольно об этом, — с сердцем отвечал Украинцев. — Я ещё раз вопрошаю вас: хотите ли вы мира? А то мы топчемся вокруг да около уже который месяц, можно сказать, даром хлеб едим и кофий ваш пьём. Небось, его султанское величество и тот гневается за промедление. Вот что, господа хорошие, давайте кончать. Пора уж!

Видно, и туркам стало уже невмоготу топтание на месте. И они начали поддаваться. Да и царь-государь прямо-таки взывал:

«Токмо конечно учини мир. Зело, зело нужно!»

Наконец на двадцать третьей конференции, которая состоялась 3 июля 1700 года, Константинопольский договор был подписан. Он заключал в себе 14 статей. Первая из них объявляла перемирие на 30 лет. Вторая говорила о передаче приднепровских городков, предварительно разорённых турецкой стороной. Важное значение имела четвёртая статья, оставлявшая за Россией

Азов и все прилегающие к нему земли. В статье о дани крымцам говорилось, что она отныне упразднится.