Подошедший управляющий скептически оглядывает Джонатана с ног до головы.

— Все в порядке, Свитс?

— Конечно, Жан. Никаких проблем.

— Хорошо. Когда закончишь с… э-э-э… личными делами, тебе не трудно будет присмотреть за Брик? Джексон сказал, что ему нужно позвонить.

— Конечно, Жан. Конечно.

— Стар, — в отчаянии произносит Джонатан, — ты должна выслушать меня. — Он снова переводит глаза на Свитса: — Вы можете оставить нас на минуту?

— Иди, Свитс, — говорит Стар. — Все будет хорошо.

— О’кей, детка. — Он неторопливо идет к оркестру и меняется местами с пианистом.

— Стар, что, если я скажу тебе, что ты не все обо мне знаешь?

— Не упрямься, Джонни. И не выдумывай ничего.

— Стар, послушай меня. Что, если я не тот, за кого себя выдаю? Если я тоже вырос на улице? Если я тоже все это делал?

— Я знаю, что твои родители жили в колониях. Допускаю, что иногда вам приходилось нелегко. Но это не считается. Разве это можно сравнивать…

— И я не это имею в виду. На самом деле мое имя — не Джонатан Бриджмен. Я даже не… Стар, ты могла бы любить меня чуть больше, если бы я был как Свитс?

— Но ведь ты не такой. Джонни, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я хочу сказать, если бы я не был настолько англичанином. Если бы я не был настолько белым.

— Но ты — белый, Джонни. И англичанин.

— Стар, послушай… Я люблю тебя, и, даже если я не настолько черен, как он, я чернее, чем ты думаешь. И у меня есть душа, Стар. Есть.

Стар качает головой:

— Нет у тебя души. Эти глупые выдумки ничего не изменят. Я уже приняла решение. Прости. Я не хотела причинять тебе боль. Я думаю, тебе лучше уйти. У Свитса вспыльчивый характер.

— Стар!..

— Пожалуйста, Джонни. Уходи.

Двигаясь, как в тумане, он разворачивается и выходит. За ним, пробиваясь сквозь дверь, плывет звук беспечного фортепьяно.

Выстроив всю свою жизнь, как лестницу с чем-то сияющим и белым наверху и липкой чернотой внизу, Джонатан находится теперь в состоянии коллапса. Он блуждает по Монмартру, не замечая окриков прохожих и предложений проституток, и едва способен отличить тротуар от сточной канавы.

Вот что происходит, когда границы нарушены. Черный пигмент проступает сквозь белую кожу, как чернила сквозь промокашку. И… Что дальше?

«Ты — самый английский англичанин из всех, кого я знаю». Хорошо сказано, правда? Он не может удержаться от смеха и хохочет. Он сгибается пополам, упираясь руками в колени, и втягивает воздух отрывистыми глотками. Люди шарахаются от него — какой-то сумасшедший голосит посреди улицы. Это почти смешно.

Он поднимает глаза, когда перед ним возникает великан в каракулевой папахе. От загнутых носов красных ботинок и до овчинной куртки, подпоясанной вокруг внушительной талии, он производит фантастическое впечатление.

— Кабаре, мсье? — говорит он. — Кабаре рюс?

Почему бы и нет. Джонатану все равно. Он входит и садится за столик с видом на шаткую сцену, где другие великаны приседают и выбрасывают в воздух ноги в красных ботинках — этнография идеальна. В чистом виде. Настоящие казаки. Это легко поймет за тридцать секунд даже самый тупой турист. Глоток ледяной водки. Второй. Мир снова приходит в движение. А что Стар? Он все сделал правильно, вылепил себя идеально. Он стал точной факсимильной копией подходящего ей мужчины — только для того, чтобы в конце пути его поджидал Свитс, черная рука на белом плече. Может быть, вернуться к какой-нибудь из прежних инкарнаций? Удастся ли ему натянуть на себя и обжить черноту Свитса, как еще одну кожу?

Казаки замирают. Оркестр играет медленный вальс. «Voulez-vous danser т’sieu?» [203] Искусственная блондинка, огромные печальные глаза подведены черным, впалые щеки повествуют о том, что — несмотря на тонкую, как бумажный лист, улыбку — она давно уже ничего не ела. Ее зовут Соня, и она готова принимать чаевые в конце каждого номера, если вам понравится. Они держатся друг за друга, как утопающие. Она говорит о своей семье, которая была богата до революции. Кто они? Белые русские. Он переспрашивает. Кто? Белые русские. Понимаешь? Нет, конечно. Ему смешно. Белые? Он снова безудержно хохочет, привалившись к колонне. Она делает знак вышибалам: нет, он не опасен. Не трогайте его. Сейчас успокоится. Просто истерика.

Он возвращается за столик. Волна аплодисментов встречает появление на сцене не ломающегося описанию человечка. На нем белый галстук и фрак, но это всего лишь его рабочая одежда. Он стоит очень прямо и произносит напыщенное вступление на языке (русском?), которого Джонатан не понимает. Пауза. Человечек становится спиной к аудитории, затем снова поворачивается. На его верхней губе фальшивые усы. Он снова произносит речь. Редкие смешки. Кто-то свистит. Он снова отворачивается и возвращается без усов. Тонким и дребезжащим голосом он произносит несколько слов, кривя рот.