— Кисель Юрий Андронович, — просто и приветливо отрекомендовал себя молодец и сразу же на корточки присел возле экспонатов. Он молча долго осматривает коньки, и сяк и так примеряется к ним, потом морщит лоб, и, в конце концов, улыбка округляет его губы.

— Здорово! Истинный художник делал их. Эти коники далеко попрыгают.

— В самом деле? — тоже радуется Марко.

— Я их сразу же беру на республиканскую выставку. Не возражаете?

— Аж на республиканскую?

— Надеюсь, они и дальше попрыгают, — сильно жмурится Юрий Андронович.

— Что вы? — еще больше удивляется Марко.

— Поверьте, на такие вещи у меня есть нюх. Спасибо, что принесли. Зайдите к нам завтра утром — оформим все документально. И деньги вашему мастеру переведем…

Марко бездумно начал слоняться полуразрушенным городом, черные обгорелые дома которого уже брались свежими лесами и звенели женскими голосами. И вдруг, как ножом в спину, кто-то сразу ударил его удивленным полузабытым голосом:

— Марко Проклятый!

В неистовом гневе задрожал Марко и резко обернулся. Напротив него, растопырив ноги, стоял невысокий мужик, в котором все было округлым: и глава, и щеки, и румянцы, и галифе, и живот.

— Я не знаю, кто из нас проклят, гражданин Черноволенко, — с ненавистью бросил ему между глаз.

Черноволенко увидел на груди Марка Золотую Звезду и от неожиданности оторопел, сорвал с переносицы очки, а потом смущенно и растерянно улыбнулся. Его приценивающиеся глаза, которые только что хотели что-то выковырять из мужчины, сделать его меньшим, сразу, как сеткой, огородили первое выражение и осели в глубину.

— Извините, извините, Марко, как ваше… отчество. Я неуместно вспомнил…

— Свои проступки перед людьми? — безжалостно секанул мужчина.

— Проступки? Что вы имеете в виду? — будто удивился Черноволенко, на его лице увеличились ржавые круги румянца. — Ну, с вами, значит, случилась когда-то неувязка. Но это только ошибка.

— Это вы самая страшная наша ошибка! Надеюсь, уже больше вам не придется допрашивать людей?

— Но почему? — удивился и обиделся Черноволенко.

— Хотя бы потому, что вы никогда не страдали с людьми — ни до войны, ни в войну. Перешли на другую работу?

— Я другой специальности не имею, — глупо вырвалось у Черноволенко.

— Вон как!.. Тогда езжайте ко мне в колхоз. Я, пока не поздно, научу вас ходить возле земли.

Черноволенко сначала негодующе загордился, а потом засмеялся:

— А вы до сих пор не растеряли крестьянский юмор. Ач, куда занесло вас! И это потому, что все ваши мысли крутятся лишь вокруг земли, а кому-то надо решать и другие проблемы. Вы прямо рассмешили меня: представляю картину — следователь работает у бывших подсудимых…

— Это не страшно, страшнее будет, если бывшие подсудимые начнут судить следователя за его… неувязки, — с отвращением отвернулся от Черноволенко и пошел к отелю.

Вечером позвонил Дончак.

— Какие еще, Марко, умные планы вынашиваешь в своей голове? — спросил с доброжелательной насмешкой. — Никаких? Диво дивное бывает на свете. И не готовишь налеты на другие учреждения?.. А твой прожект, хотя и очень, чтобы не сказать хуже, причудливый, таки выгорел. Начальство поддержало его, хотя и долго хохотало, когда я детально рассказал, что такое любовь в твоем понимании. И вышло по-твоему: любовь побеждает все!.. Ты слезу пускаешь? Настоящую или телефонную? Ну, будь здоров, причинный!

Что-то альковное, любострастное есть в густосладком и властном благоухании жасмина. Буйно расцветший куст его, словно возлюбленная, заглядывает в окно молодого Киселя и встряхивает на подоконник ароматную росу.

Недалеко от куста в уютном уголке заворковали, разбрызгивая смех, молодые влюбленные, и Юрий Андронович, грустно покачав головой, приоткрывает окно. На мужчину из светлой темени белыми глазами смотрит куст жасмина, а на подоконные лежит опавшая роса и крошечки желтой пыльцы…

Еще так недавно и так давно и он возле этого куста говорил самые лучшие слова своей грустноглазой Марьяне, а она стыдливо прятала голову на его груди, ближе к сердцу. Это были счастливейшие минуты его жизни, когда казалось, что он все сможет сделать, когда мерещилось, что даже шелковистая, прозрачная темень ночи, и звездная пыль небесных путей, и лунное сияние, и сказочные силуэты древнего города совершались для них.

— Взгляни, Марьяна, какая волшебная ночь…

Но слово «ночь» всегда бросало девушку в трепетную дрожь.