— Так не будут делать! — вскрикнул Кисель, украдкой пасясь глазами на полной груди молодицы. — Разбазариваете колхозное добро еще и радуетесь?

— Мы разбазариваем? — ужаснулась Екатерина Павловна, и в ее глазах расширилась весенняя зеленоватость. — Чем? Вот этим борщом?

— И борщом, и такими глупыми ценами. Мы еще прищучим за них вашего Бессмертного. Он вместо рубля копейку кладет в колхозную кассу. Думать надо над этим!

— А над тем, как людям жить, думать не надо? — вспыхнула Екатерина Павловна. — Или вам нашей свеклы и капусты жалко? Не добрый вы, не душевный, хотя и чиновный человек. — Молодица обижено отошла от машины и встала под защиту золотистых подсолнечников. Гнев и невидимые слезы пощипывали ее веки.

— Составляйте акт! — приказал Кисель главному агроному.

— Да зачем нам бумагу переводить, хотя она все стерпит? — флегматично спросил Иван Игнатович. — Неужели вам жалко для людей их же борща?

— И вы заодно с расхитителями колхозной собственности? — возмутился Кисель.

— С такими расхитителями и я заодно, — так же флегматично ответил Иван Игнатович, бросил бровями на кухарку, но в последний момент передумал просить у нее борща.

У Киселя стальными замочками замкнулись глаза, дернулись губы.

— Хорошего имею у себя помощника под боком.

— И я не обижаюсь на себя.

— От сегодня начнете обижаться. Хватит в демократию играть…

— У вас увидишь эту демократию, — надулся Иван Игнатович.

Как раз на этот спор и случился Марко Бессмертный.

— Вот он, деятель. Впереди батьки в коммунизм скачешь? — сразу же уел его Кисель.

— Бесплатным борщецом авторитет раздуваешь? Лопнет этот пузырь!

— Вы будто что-то сказали? — Марко демонстративно взглянул на солнце, снял перед ним картуз. Это у него вышло так естественно и смешно, что Екатерина Павловна прыснула со смеху, засмеялся шофер, повеселел Иван Игнатович, а Кисель покраснел, и вся его фигура стала угрожающе-напыщенной.

— Не слышал, о чем спрашиваю?

— Таки не слышал, — невинно ответил Марко, потому что и поля, и работа, и погода радовали его. А что ему, в конце концов, сделает Кисель? Покричит, попугает, ну, сварганит акт и повеется дальше, потому что даже вникнуть в ошибки у него не найдется времени: недаром же люди так прозвали его: приехал-уехал.

Кисель ткнул пальцем на котлы:

— Чтобы сегодня, сейчас же закрыл эту самодеятельную комедию с борщом.

— Нам не грустно от нее, хоть она и самодеятельная, — нисколько не рассердился Марко.

— Ой гляди, как загрустишь, когда сюда заглянет следователь, — уничтожил взглядом Бессмертного.

— Пусть заглядывает, — и дальше улыбается Марко. — Может, он имеет более веселый нрав?

— Нрав следователей известный! Это же додуматься: долги на шее, а он добро с дымом пускает.

— И долгов уже нет на шее, — поправил Марко.

— Как нет? — настороженно, с недоверием спросил Кисель. — Куда же ты их успел девать? В воду бросил?

— Ну да, в быструю воду, чтобы не возвращались.

— А чем ты их ликвидировал? — подозрительно ощупывает взглядом Марка, нет ли здесь какого подвоха. — Чем?

— Луком, редиской и ранними огурцами. Может, поедем в село — посмотрите на квитанции? — почтительно сказал Марко, еще не зная, что ему дальше делать: рассердиться или расхохотаться.

— Вон как! — уже спокойнее говорит Кисель. — На луковом хвосте далеко не уедешь.

— Тоже так маракуем. Я рад, что мы думаем в разных местах, но сходимся на одном, — еще больше подчеркнул свой почет к Киселю.

— И на чем собираетесь выезжать?

— На коровьем хвосте. Но сперва надо чем-то ухватиться за него.

— Зубами, — буркнул Кисель.

Но Марко до конца решил не сцепляться с ним и коротко ответил:

— Попробуем.

— Что попробуем?

— Выполнить ваш совет.

— Какой ты сегодня добрый, хоть к ране прикладывай. С чего бы это оно?.. — вслух прикидывает Кисель, не глядя на Марка. — Ну, веди — показывай свое царство-государство. Что-то очень некоторые расхваливают его.

— Что же вам показывать? То, что сейчас под косу должно лечь?

— Как ты угадал?

— Характер ваш знаю.

— Слишком много знаешь ты. Жать, конечно, и не думал? — ел слова, и во взгляд Кисель поместил весь яд, какой имел.

— Думать — думал, но не начинал.

— А Иванишин уже косит, аж гай шумит, потому что он не так мудрствует, как некоторые умники.

— Ему легче, вот и косит, — помрачнели лицо и голос Марка.

— Чего же ему легче?

— Потому что он для сводок переводит зеленую озимь, а мы в сводки не спешим.