— Да что ты, сват!?

— Еще в Турции его завербовали. Вот какие могут быть истории.

— А партизанил этот… у нас?

— В наших лесах. Твой Юрий должен знать его как облупленного.

— Кто же он?

— Григорий Заднепровский, — стишил голос Черноволенко.

— Заднепровский? И я его знаю! — пораженно вырвалось у Андрона Потаповича.

— Если знаешь, держи язык за зубами, пригодится… — и не досказал, потому что в комнату вошел бледный от волнения и гнева Юрий Андронович.

— О, зятек пришли! — с притворной радостью потянулся к нему с рюмкой Черноволенко. — Посиди, в конце концов, с нами, пусть наука немного подождет без твоего движения вперед.

— Какой негодяй подал вам материалы на Заднепровского? — дрожа, Юрий Андронович ест глазами Черноволенко.

— А ты подслушивал? — на миг растерялся тот.

— Слышал всю мерзопакость, которую в нашем доме выливали на хрустально чистого человека.

— Гляди, чтобы за этот хрусталь и сам не попал туда, где козам рога правят, — зашипел Черноволенко. — Ты, может, с ним и панибратство вел?

— За честь считал бы дружить с Заднепровским. Головой клянусь: Заднепровский чистый, как лебедь. А лебедей только преступники поедают. Вы копнитесь в душе того, кто писал донос.

— Не учи ученого! — свысока ответил Черноволенко. — Сами под чубом сало имеем. Тебе известно, что отряд Заднепровского был самочинным?

— И что из того?

— А ты знаешь, что такими отрядами, как правило, руководили иностранные разведки?

Страшное и дикое подозрение сразу черным пятном легло на сотни верных сынов Родины. Задыхаясь от злости, Юрий Андронович обрушился на Черноволенко:

— Откуда вам это знать, разве вы из своего укрытия видели, как боролся народ? Какая сволочь, какой кретин сотворил эту кривду?

Черноволенко вскочил со стула, будто его шилом укололи, и сжал кулаки. Лицо и пятна ржавых румянцев на нем перекосились от злости, и глаза, казалось, даже на очки налили злобы.

— Мальчишка! Ветреник! Недоумок! Дурында! Что ты смыслишь в жизни и ее перипетиях? Послонялся немного в лесах и уже собираешься кого-то учить, а на кого-то тень бросать. Губы раньше оботри! Это сказал не кто-нибудь, а та голова, которая не первый день по нашей линии руководит!

И после этих слов настороженная тишина залегла в комнате. Ее первым разорвал Юрий Андронович:

— Так сказала ваша высокая голова?

— Так сказала наша голова. Вот и начнем просевать вашего брата на сито, отделять чистых от нечистых.

— Тогда и она подлостью и гноем набита! — гневно отрезал Юрий Андронович. — Теперь и на меня напишете донос?

Мертвая тишина была ему ответом. Даже Черноволенко побледнел, и под круглыми очками у него округлились глаза… Зачем он только пришел в этот дом? И что теперь делать? Он взглядом ищет свой портфель и картуз, а страшные слова зятя холодными лапищами сжали ему сердце и мозг. К этим словам еще глупо цепляются и другие: «Лебедей только преступники поедают». Что наделал этот мальчишка? Молчать или не молчать? Скажи, то и тебя… А не скажи?.. «Лебедей только преступники поедают…» После этого и тебе могут открутить голову, как гусаку… Аж небо качнулось за окном. Давно не было такой ночки…

Наступала жатва.

Наступала пора горячего марева и горячей работы. Об этом на страницах поля свидетельствовал поседевший ржаной колос и хрупкий иззубренный ус ячменя, кованные золотые мешочки на пшенице и молодое пение перепелиных выводков, а более всего — страницы разных решений, распоряжений, циркуляров, отстуканных на папиросной бумаге, невменяемые телефонные звонки, накачка районных уполномоченных, наскоки заезжих и проезжих инспекторов и неусыпное радио. Оно без чувства юмора поучает и поучает, земледельцев: «Уборочная кампания, — как учит товарищ Сталин, — дело сезонное».

Вот уже прописными буквами на первой странице газеты набраны телеграммы специального корреспондента, что на юге началась косовица хлеба. И глаза хозяев поля поворачивались на юг, будто оттуда из-за хлебов вот-вот должен был выйти сам сказочный Урожай в соломенной шляпе, с пышными колосками вместо усов.

В разных учреждениях тоже начинается лихорадочная пора: не один руководящий товарищ и сяк и так размышляет, как бы приблизить юг к его местности, как бы впереди соседей выскочить в газету и сводку. Но соседи также не сегодня родились на свет божий, да и холмы у них выше. И уже утреннее радио до глубины души возмущает Киселя: вишь, какой лукавый Клименко! Еще позавчера говорил, что начнет косовицу лишь через неделю, а сегодня уже говорит о выборочной жатве на пожарищах и холмах. И Кисель сразу же с главным агрономом вылетает в южные районы, делает сокрушительный разнос всем, кто имеет «зеленые настроения», и, в конце концов, косовица начинается и в их области.

Эти дни Кисель тоже носился по районам не за страх, а за совесть, к полдню срывает голос — и уже не говорит, а хрипит или шипит. Одного он страшит судом, второму вправляет мозги, третьему намекает, что к скошенному сегодня можно прибавить завтрашнее, на четвертого стучит — «давай, давай, Пушкин за тебя работать не будет», на кого-то составляет акт, но никого не хвалит, потому что это размагничивает народ. После его наскоков уменьшается радости у людей, исчезает праздничное настроение у косарей и жнецов.