Сотник оказался лихим рубакой. И бился он насмерть. Но и Болотников не зря прошел сквозь огонь и воду. Оба воина с яростью наступали друг на друга, уходили от ударов, вновь кидались вперед. По лязгу можно было подумать, что дерутся не двое, а десятеро. С замиранием следили за сечей казаки, отпрянув подальше.

И вдруг все стихло. Только вскрикнул сотник и стал оседать на сабле, проткнувшей его.

После Калуги Болотников без задержки взял Алексин и Серпухов. Отсюда уж рукой подать до Москвы.

И вновь что ни день доносят царю худые вести:

— Восстали смоленские города: Вязьма, Можайск, Верея…

— Истоме сдалась Тула. Воротынский к Москве бежит…

— Все зарецкие [15] города целуют крест разбойнику…

Приводили к Василию Шуйскому и таких дворян, что побывали в плену у Пашкова. Встречал их царь сурово, глядел на каждого с колючим прищуром.

— Пошто сжался? Смотришь, как пес побитый.

— Виноват, государь.

— И таким же псом стоял ты перед Пашковым, дабы не казнил он тебя — верно?

— Государь, я был взят в плен в бою.

— В бою?.. И что ж с тобой Пашков сделал — вином угостил? — Царь недобро улыбался.

— Кнутом наказал.

— А пошто не повесил?

— Не ведаю. Добро, не к Ивашке в руки попал. Тот вор, сказывают, дворян казнит.

— Многих ли Пашков отпустил?

— Почитай всех, государь. Лишь кой-кого в Путивль к Шаховскому отправил.

— Ладно. Ступай, — устало махнул рукой.

Задумался царь Василий: вон как все развернулось.

Идут на Москву две армии, дабы его, Василия Шуйского, погубить. Но раздельно идут, не смыкаются. Ивашка мужикам земли раздает, а пленных дворян жизни лишает. Пашков же — постращал, кнутом по спине прошелся да отпустил. К тому же всю дворню господам оставил, всех мужиков. Видать, понимает: дашь волю холопам — не возрадуешься. Небось у Пашкова у самого холопов полон двор. Но покамест они с Ивашкой, почитай, в товарищах и супротив него, царя Василия. Глядишь, и впрямь возьмут Москву. А как власть делить будут? Шуйский зло усмехнулся. Нет, нет, давить их надобно по отдельности. А ежели сольются два войска в единое — клин вбить между Пашковым и вором Ивашкой. Чтоб разделил он их, разорвал. Только что может стать тем клином?

По ночам теперь случались заморозки. А лес все не хотел сбрасывать наряды — золотые и красные, как у бояр на пиру.

Истома Пашков лежал на ковре под калиновым кустом, смотрел в чистое, по-летнему синее небо. Но синева эта была студеной: ни птиц в ней, ни облачка.

— Ну как, — крикнул он, повернувшись на бок, — скоро?

Неподалеку жарили над углями оленя. Оттуда шел вкусный дух, который уже начал дразнить проголодавшегося Истому.

— Скоро. Погоди маленько, — отозвался Прокопий Ляпунов — рязанский дворянин, пригласивший Пашкова на охоту.

Но Истома позвал:

— Слышь, Прокопий Петрович, иди-ка сюда. Поговорим, пока мясо поспеет.

С неохотой оторвался Ляпунов от вертела, велев слугам:

— На одном боку подолгу не держать. Подгорит — на себя пеняйте.

Подошел и сел, но все поглядывал в сторону костра.

— Да брось, — махнул рукой Истома, — пожарят. Ты эдак и коня своего сам чистить будешь.

— А что?! — с вызовом проговорил Прокопий. — Конь мой верный товарищ. Хозяйской ласки достоин.

«Молодец!» — подумал Истома, но сказал совсем другое:

— Коли будешь сам ко всему руку прикладывать, холопы служить разучатся.

— У меня не разучатся. Прикажу батогов всыпать — вспомнят.

— Добро, — кивнул Истома.

Ляпунов ему нравился. Потому и приглашение на охоту соизволил принять — хотел получше присмотреться к этому рязанцу. Перед Истомой он не заискивал, как многие местные дворяне, ничего не просил, ни на что не жаловался. Из рязанцев он собрал большой дворянский отряд.

— Бери нас в поход на Василия Шуйского, — сказал он тогда. — Злодей-полуцарь сидит костью в горле. По пути нам, Истома Иваныч, бери.

С таким же дворянским отрядом туляков пришел и Григорий Сумбулов. В Рязани Пашкова выбрали старейшиной всего войска, которое должно было двинуться через Коломну на Москву…

— Ведомо ль тебе, Прокопий Петрович, что идет на Москву Болотников? — медленно произнес Истома.

— Ведомо.

— От Серпухова идет. Глядишь, раньше нашего полуцаря за бороду схватит.

— Мне борода Шуйского не надобна, пусть хватает. Моя забота о том, чтоб на троне сидел царь Димитрий Иоаннович. Уж он бы нас, дворян, при себе держал, а бояр толстобрюхих, что не служат, но лишь козни плетут, взашей бы вытолкал.