В известных кругах он считался крупным ученым. По существу, был зануда и въедливый трудоголик. Так мне казалось вначале и так казалось в конце. Но в середине было солнечное лето. Долгое лето, членившееся на многомесячный июнь, знойный июль и неспешно ступающий август. «Хроники», которыми он занимался, всегда оставались мне совершенно не интересны, но в течение нескольких лет я внимательно слушала все его рассуждения, вникала в гипотезы и догадки, усердно лазила по справочникам и специальной литературе: уточняла, сверяла. Зачем? Чтобы помочь ему? Чтобы при случае поддеть? Его скрупулезнейшие исследования за редкими исключениями казались никому не нужными и ничего не проясняющими, но ловить его на повторах и неряшестве композиции, указывать на излишнее многословие, находить слабину в аргументах, предлагать альтернативные варианты доставляло немалое удовольствие. «Я не уверена, конечно, но мне кажется…» Он надолго задумывался, иногда бормотал «это надо обдумать, возможно» и, взяв ручку, разборчиво отмечал сказанное на полях. Получив беловой вариант, я с жадностью проверяла, учтены ли мои замечания, и с удивлением обнаруживала, что да. Иногда это было в форме диалога с воображаемым оппонентом, иногда в виде разъяснения в скобках.

Оттиски, которые он дарил мне, поначалу сопровождались забавными и только нам двоим понятными шуточными инскриптами. Потом их вытеснило стандартно: «Дорогой Эн от дружески преданного ей Эс». Как-то раз он пожаловался, что оттисков дали мало, и я, под воздействием смешанных чувств, предложила использовать «мой» экземпляр в разумно деловых целях. Преданный Эс ухватился за это с такой неприличной поспешностью, что когда год спустя вышли «Некоторые типологические особенности анализа стиля и композиции памятников средневекового права», наотрез отказалась получать дарственный экземпляр. Эс серьезно обиделся: «Это глупо! Фактически, ты редактор. И, если угодно, тебе полагается экземпляр». — «Разумеется. Я куплю его на Литейном, а ты так и напишешь: „Моему дорогому редактору Эн от дружески преданного ей Эс“». Уговаривать пришлось долго, и сдался он неохотно. Ведь это было несправедливо, а он гордился тем, что всегда проявляет безукоризненную справедливость. «В подражание Робеспьеру», — сказала я как-то в пылу пикировки. «Робеспьер был не справедлив, а неподкупен», — поправил он, поморщившись. «Где неподкупность, там и справедливость», — огрызнулась я, и в ответ он прочел мне длинную лекцию о преступности некорректного употребления терминов всюду, и в особенности в вопросах, непосредственно касающихся этики. Цитируя Витгенштейна, ошибся, и я поправила. Эта цитата встречалась в одной из его работ, и я ее отлично помнила.

Америка, похвалы, премии — все это он заслужил. Несмотря на нелепую громоздкость названий и занудливую избыточность комментариев, он действительно сделался крупнейшим специалистом в своей узкой области. А в том, что мне это не казалось достаточным, чтобы приблизить душу к блаженному Свету Фаворскому, виноват, безусловно, не был. «Стать профессионалом — это всего лишь первая ступень», — пробовала я обратить его в свою веру. «Но и она не всем доступна, — снисходительно улыбался он. — Ты, например, при всех своих достоинствах вряд ли когда-нибудь станешь настоящим профессионалом». Ему очень нравилось видеть меня «милой деткой». Рядом с таким непригодным к серьезным делам нескладенышем он ощущал себя взрослым и сильным, а также щедрым и любящим. Говорил: «Ну-с, и куда вам, сударыня, хочется: в цирк или в театр?»

Порвав с ним, я долгое время училась дышать. Это давалось с трудом — ведь мне было уже почти сорок. Дыхательная система снова и снова давала сбои. В горле саднило. Я горько оплакивала бездарно уплывшие в Лету долгие годы и спешила — ведь нужно было наверстывать. Слепо кидаясь в разные стороны, я нигде не могла найти точку опоры. Ладила только с детьми; пытаясь сблизиться со взрослыми, терялась. Удивлялась: а раньше-то как оно было? И неожиданно поняла, что всегда только с детьми и общалась. Неважно, сколько им было лет и какими учеными степенями они прикрывали свою инфантильность. Моим любимым детским возрастом было лет пятьдесят, и именно эта любовь с неизбежностью привела в мир преданного Эс, в тот мир, где на радость себе и близким виртуозно владеют соединениями слов-смыслов-понятий и даже не знают, что за пределами этих расчерченных геометрических фигур есть еще что-то, что можно условно назвать морем жизни, или — гораздо прозаичнее — житейским морем.

Плавать в этом житейском море я не умела. Идти ко дну не хотелось. Приходилось учиться: и в сорок лет я с трудом натянула на спину ранец и пошла первый раз в первый класс. Учительницей была жизнь или тот суррогат, что слывет ею. Строгая, она каждый день задавала поистине головоломные задачи. Например, как отличить, врет собеседник (начальник, друг, подчиненный) или говорит правду. В том мире, где я росла, а потом жила с преданным Эс, такой вопрос не вставал. Там всегда дважды два было четыре, книга — лучший подарок, труд — радость, честность — закон. Конечно, все это плохо вписывалась в окружающую действительность, но от нее ведь не так сложно спрятаться: скажем, в достойную профессию или в четкое следование инструкциям.

Я металась, словно зверь в клетке, хотя на деле все было наоборот: дверцу клетки открыли (или сама взломала?), и густой голос, идущий откуда-то сверху, сказал: ты свободна, ступай куда хочешь. «А в каком направлении?» — спросила я, поеживаясь, но, разумеется, ответа не было.

Учиться жить лучше всего помогали заботы, и прежде всего заботы чисто практического свойства. Например, как заработать денег. С наступлением постсоветской эпохи этот вопрос приобрел небывалую прежде значимость, и для меня это было удачей. «На паек больше не проживешь, надо вкалывать». Этот лозунг не вдохновлял, но служил замечательной подпоркой. Занятая заботой о хлебе насущном, я даже не вздрогнула, включив как-то вечером телевизор и вдруг увидев на экране несколько располневшего, но вполне элегантного Эс. Вальяжно утопая в кресле, он, гость какого-то канала, спокойно и безмятежно отвечал на вопросы ведущего. Говорил грамотно и красиво, но так уклончиво, что журчащие ручейками слова не собрала бы в единое целое не только вся королевская конница, но даже и вся изощренная университетская рать. Как и в случае с дарственными, он хорошо страховался от компромата. Цельная личность, думала я, слегка сочувствуя усилиям ведущего ухватить уважаемого профессора не так, так этак и всматриваясь в почти не изменившееся лицо моего старого друга Эс. Чужой, да, чужой. Я была совершенно спокойна. Прочным ли было это спокойствие, сказать трудно. К счастью, буквально через минуту передача закончилась, а еще через пять я, хмыкнув: «Надо ж какая встреча», — выбросила все это из головы.

Прошло еще несколько лет, и как-то, спускаясь по эскалатору, я вдруг сообразила, что достигла уже того возраста, в котором почтеннейший Эс пребывал в первый год нашей связи. Мысль кольнула: он ведь тогда казался очень немолодым, и только моя восторженная «любовь аспиранточки» могла простить и брюшко, и седины, и бесконечные воспоминания про кинувшие дни и битвы, где вместе рубились они, когда я еще только ходила пешком под стол и горько плакала, ударившись лбом о что-нибудь твердое. Теперь лоб был в куда более страшных шишках, но потребности листать книгу воспоминаний еще не возникло, возраст грустно-блаженных вздохов о «нашем времени» галантно держался на расстоянии. И все-таки факт оставался фактом: я была точной ровесницей того признавшегося мне в своей любви к мороженому пожилого профессора. Плюнуть и растереть, разорвать в мелкие клочки и выбросить, а можно и спокойнее: уголком рта улыбнуться и забыть. И я действительно забыла, и забыла не только о глупых и никому не нужных возрастных сравнениях, но и о нем. Конечно, судьба посмеялась жестоко. Просьба, с которой я когда-то жарко обращалась к Богу, выполнена была на все сто. Но услышанные молитвы вызывают куда больше слез, чем те, что не достигли своей цели. Святая Тереза Авильская знала об этом уже в четырнадцатом веке. И мне, возлюбленной медиевиста, недурно было бы об этом помнить. Или хотя бы — вспомним «Сталкера» — понимать трудность точного обозначения своих желаний.

В жарких сумбурных молитвах я просила Всевышнего подарить густо усыпанному академической пылью преданному Эс недополученную им молодость. В том, что он не использовал ее во имя мое, винить некого: этого в просьбе не было.

Выздоровление шло тягуче и медленно. И все-таки каждый год я праздновала какую-нибудь победу. Пусть маленькую, но подлинную. Легче стало общаться с людьми, появилось умение с юмором относиться к своим неудачам. «Как тебе это удается?» — с удивлением пробурчала однажды Манька. «Что именно?» — «Всегда висеть на волоске, но сохранять при этом олимпийское спокойствие». Даже и олимпийское! Похоже, маска приклеилась крепко и, более того, была к лицу. Настолько, что неожиданно встреченный Алексей Мысин, с которым не виделись со студенческих дней, с ходу ударился в ностальгию и заявил, что, столкнув нас в доме, куда мы оба попали случайно, судьба подает нам сигнал, проигнорировать который было бы преступно. «Сейчас, сейчас, а не когда-нибудь», — восклицал он. А дело было в том, что бедолага Мысин только что развелся и с ужасом осознавал, как трудно будет одному. Значение нашего «романа» на втором курсе он явно преувеличивал. Но почва для сближения имелась. Намек на какое-то общее прошлое давал возможность перекинуть мостик через временной поток, протянуть через жизнь единую нить, обрести стержень. Формально мы продолжали жить в разных квартирах, фактически общий дом уже складывался. Кирпичик за кирпичиком. Мы играли в строителей, но строили по-настоящему. И вот тогда, да, именно тогда — через десять лет и семь месяцев после нашего расставания мне вдруг впервые приснился преданный Эс.