Чего вы так боитесь? — спрашивал Вахтин за год до смерти. — Если не лезть на рожон, никого теперь не сажают. С работы выгонят? Из Ленинграда придется уехать? — Он задумывался, потом добавлял: — Почему мы так страшимся своей страны?

Сказать, что первых рывков не заметили, — будет неверно. Заметили, но не поверили, что всерьез. Думали, началась веселая игра — игра как бы в движение. «Чух-чух-чух», — надували мы щеки и вдруг увидели, что все за окнами стремительно меняется. Мамочки! Но ничего не поделать. Время действительно сдвинулось с места и понеслось, как международный экспресс.

Если задаться вопросом, откуда, что и как, то выстроится примерно такая цепочка:

Время ГУЛАГа закончилось.

Но еще прежде образовался один большой лагерь.

Все мы в нем пожили и знаем, что лагерные радости острее вольных, хотя и не перестают от этого быть лагерными. Стены, которыми обнесен лагерь, защищают от сквозняка В ограде растут удивительные цветы. Но унавоженная трупами земля коварна Тучна, конечно, но ядовита Поэтому роскошные бутоны вянут, не раскрывшись. И оставляют только воспоминания о несбывшемся.

Воспоминания о несбывшемся были такими роскошными, что их цветение со временем стало желаннее цветения живых растений. Воспоминаниями мы упивались, в сладком экстазе расцарапывая душу. Очередной увядший до срока бутон наполнял сердце грядущей радостью.

Когда один из бутонов раскрылся, мы сразу насторожились. И правда: цветок оказался уродом.

Люди культуры «хи-хи» навсегда деформированы августом шестьдесят восьмого. В том августе они (мы) захлебнулись дерьмом своей трусости, но не утонули, а приспособились.

Мученичеству мы предпочли анабиоз и то ли не поняли, что это самоубийство, то ли поняли, но — защищаясь хихиканьем — не убоялись.

Упустив шанс выйти на баррикады — потому что хоть слово и отдает дурным романтизмом, это и в самом деле было время баррикад — и отсидевшись за стенами чужого здравого смысла, расплатились за это сполна. Своей жизнью.

Не хочется признаваться, но куда денешься? «Мы» выбрали Танатос. Но не смерть, а летаргический (наркотический) сон.

Так что и в этом смысле мы — общество наркоманов.

К чему все это запоздалое самобичевание?

А к тому, что иным жизнь уже не наполнить.

«А вы, вы зачем здесь остаетесь? — восклицал в семьдесят шестом Марк Анатольевич Певзнер. — Ваше место в Париже. Если где-то есть люди, вам родственные, то там».

В Париж я попала лет через двадцать после того разговора. Июль, жара африканская. В кафе грязновато. В Сорбонне почему-то пахнет дезинфекцией. Осатаневшие от жары туристы бредут, раздевшись по пояс, по Елисейским Полям, сидят, свесив ноги в бассейн фонтана. Перед Джокондой фотографируется толпа японцев. Одни уходят, и на их место тут же встают другие. За час, вероятно, сфотографировалось сто пятьдесят три тысячи семьсот шестнадцать японцев. «Знаете, а вот в Питере я не была ни разу», — хитровато прищуриваясь, смеется Галя Лилье. Она москвичка из Пскова, замужем за французом, дочь родила от другого, которого терпит: он вроде няньки. По дороге в Венсенский лес охотно рассказывает: «Как мужик, Жерар был зеро — чистый ноль, я немного поколебалась, и все же ушла к Лорану; жмот, как и все французы, но квартиру купить мне помог. Я въехала, а тут является мой первый хахаль, смех да и только, описаться можно».

В Париже Европы было не отыскать. Ладно, скажем иначе. В Париже мне было Европы не отыскать. Париж показался частью современного мира — курортом pax americana.

Чего удивляться? Еще Иван Карамазов собирался поехать в Европу, чтобы поплакать над ее могилой.

И мое детство подготавливало к тому же. На мечтательное: «Вот поехать бы в Грецию» — следовал строгий ответ: «Зачем? Там уже ничего не осталось. Все разрушено или вывезено».

Вена и Петербург… И там и здесь культура (аура) реальнее «подлинной» жизни. Неудивительно, ведь оба города — рухнувшие имперские столицы. И там и здесь гибель предчувствовалась задолго до наступления катастрофы. И там и здесь до сих пор ищут среди развалин обломки былого.

Ретроспективно.

В начале века все жители всех слоев — петербуржцы. Потом появляются чужеродные пятна. Они расползаются, чуждого и чужого все больше. Но если в начале шестидесятых посидеть на скамеечке рядом с Двенадцатью коллегиями, поток деловито идущих мимо людей вызовет изумляющее чувство: нет, город цел, цел несмотря ни на что.

Потом третья стадия. Пожилых дам иногда останавливают на улице. «Простите, вы ведь коренная ленинградка?» Как редко можно увидеть теперь настоящие петербургские лица. Тогда же в поезде Ташкент — Алма-Ата: «Вы, вероятно, ленинградцы?» — «Да. Почему вы подумали?» Слегка пожимает плечами: «Есть что-то узнаваемое».

Четвертая стадия наступила на грани семидесятых-восьмидесятых. Город вдруг (?) оказался заполнен толпой, даже не знающей, что есть такое понятие «петербуржец». Тогда же случайно услышала в очереди: «Конечно, будет в Москве. А как же? Столица…» — и перешли к обсуждению мелких домашних дел. Им было лет по тридцать, они были «современные женщины». Из тех, что сидят в НИИ и КБ, вяжут шапочки, варят обед на три дня, по блату покупают «импорт», ладят с мужем и иногда ходят на сторону.