С каждым часом мне становилось больнее и больнее. Я раньше не знал такой боли, которая захлестнула меня целиком. И я вдруг отчетливо повил, что по-прежнему люблю эту огненно-рыжую девушку и никогда не переставал любить. Все годы, проведенные в этом маленьком солнечном городке, я ни разу не посмел себе в этом признаться. Но теперь – полное одиночество, навязчивые воспоминания заставили меня совершить это признание.

Я любил уже мертвую Мышку, кем-то так жестоко убитую и так жестоко свалившую вину на меня. Только бы она была жива! Она бы никогда не допустила этого! Она бы, как всегда, приняла мою боль на себя и защитила от боли. Я вновь с каким-то непонятным эгоизмом, который вовсе не подходил этим тюремным стенам, разозлился на Мышку. Ведь это все из-за нее! Из-за ее сумбурных поступков, неосознанных действий, неудержимого темперамента, который и загнал ее под нож, я должен торчать в этой страшной дыре, терпеть несправедливое обвинение, испытывать позор перед всем миром, который меня когда-то так ценил.

Но я тут же отогнал от себя эти мысли. Они, действительно, были некстати в этих холодных стенах под решетчатым небом.

– Прости меня, Мышка, прости пожалуйста, – и я не выдержал и расплакался. Громко. Не стыдясь своих глухих рыданий.

Вот так же когда-то, закрыв лицо руками, громко плакала Мышка. Я морщился, видя ее опухшие от слез лицо, ее воспаленные глаза. Мне было искренне жаль ее, но я ничего уже не мог изменить.

– Это не может быть, Гриша. Это просто не может быть. Это не правда, Гриша.

– Правда, – только и мог ответить я. – Возьми себя в руки, Маша, – я впервые назвал ее по имени. Назвать ее Мышкой было выше моих сил. – Возьми себя в руки, Маша.

Но вместо того, чтобы последовать моему мудрому совету, ее лицо как-то странно скривилось и она, не помня себя, выдернула из платья булавку и со всей силы воткнула ее в руку. Все глубже, глубже, глубже. Казалось, чем ей было больнее физически, тем больше прояснялось лицо, высыхали слезы. Я с ужасом смотрел на иголку, уже наполовину вошедшую ей в руку и, наконец, не выдержал и со всей силы ударил Мышку и резко вытащил булавку из мякоти ее руки. И только тогда хлынула кровь.

– Что ты делаешь?! Ты сошла с ума! Ты сошла с ума! Что ты делаешь?!

– Мне не больно, – усмехнулась она, безразлично глядя на струйки алой крови, уже просочившиеся под рукав платья. – Ты знаешь, – она подняла на меня белое, уставшее, постаревшее в один миг лицо, – ты знаешь, я, кажется, нашла место избавления от боли. Это физическая боль. Я теперь испытываю даже радость от физической боли. Это единственная возможность – забыться и забыть тебя. Понимаешь…

– Не понимаю! – закричал я.

Она как никогда раздражала меня. Она не хотела оставить себе возможность просто жить и не давала мне жить тоже. Мучая и заставляя мучить мою совесть, от которой я давно устал.

И я, так и оставив ее одну, бледную, постаревшую, с повисшей, как плеть рукой в пятнах крови, решительным шагом направился к выходу.

– Гриша! – раздался ее жалобный голос.

Я резко обернулся.

– Я не Гриша, слышишь! Смешное имя! Я не хочу быть смешным! В отличие от тебя. Меня зовут Григ. Слышишь, Григ! Слышишь?

Она услышала. И неожиданно громко, звонко расхохоталась. И на миг стала прежней славной веселой девчонкой по прозвищу Мышка с копной пышных огненно-рыжих волос. Резкая боль об утраченном, о чем-то самом дорогом и близком, как булавочка, пронзила мое сердце. Но я выдержал эту боль.

– Григ, – уже тихо повторила она. И в ее глазах я прочитал бесконечную грусть. И еще – смерть ее любимого парня Гришки. Что ж. Так будет лучше. Ведь Гришка, действительно, умер. Ведь остался Григ…

– Прости меня, Мышка, – сквозь слезы прошептал я. – Прости, – и, не выдержав этой боли, которую я только теперь осознал, схватил булавку, приколотую к воротнику, и со всей силы вонзил в ладонь. И облегченно вздохнул. И прикрыл глаза. Мышка была права. Становилось, действительно, легче…

– Григ, перестаньте, Григ! – и чья-то сильная рука выдернула из моей кожи булавку. Струйка крови растеклась по ладони.

Ольга сидела у моих ног и держала в руках мою окровавленную ладонь.

– Ольга, – прошептал я пересохшими губами, – Ольга, вы избавили меня от физической боли. Но не более…

– А более и не надо. Остальную боль вы расскажете мне. Все-таки, Григ, ваши глаза говорят, что в вашей душе есть еще крест.

В моей душе есть крест. И на мою душу он падает холодным серебряным металлом. Когда-то мне его подарила Мышка.

– Он тебя будет хранить, – улыбнулась она. – А еще чуть-чуть я.

Ты меня хранила, Мышка. Как и маленький крестик. Больше меня хранить некому. И больше не надо.

Ольга сидела напротив меня, поджав свои большие накрашенные губы. И мне почему-то так захотелось ее поцеловать.

– А ведь она вас любила, Григ, – Ольга улыбнулась своей белозубой ослепительной улыбкой.

– Я ведь тоже ее любил. И, видимо, люблю…

– Но тогда… Куда ушла, испарилась ваша любовь?

– В никуда. В никуда, Ольга. А такое понятие, как никуда не существует. Это вечность. И это я понял сейчас, сегодня…