– У синьора Томазо голова набита бреднями! – бормочет капитан сердито. – Ну, двигайся быстрее, уже поднимают якорь!

Вдруг он поворачивает меня к себе, и я вижу, что в его единственном глазу блестят слезы.

– Ровно двадцать лет назад я убежал из дому, как и ты, – говорит он.

– До моей матери дошли слухи о моей гибели. Так как она любила меня больше жизни, она в ту же ночь выбросилась из окна и разбилась насмерть.

Он отворачивается, закрывая лицо руками. Два матроса, по его знаку, хватают меня под локти и тащат к сходням. Я вырываюсь сильно, как кузнечик, я бью их ногами и руками и слышу, как мое платье трещит по всем швам.

На корме матросы выбирают якорную цепь. Корабль толчками рвется вперед.

Крепко ухватившись за борт, я кричу:

– Это ошибка, дорогие синьоры, это ошибка!.

Но меня тащат дальше.

Я упираюсь на каждом шагу, цепляясь за все, что попадается мне под руки.

Тогда они, подняв меня на воздух, сносят с корабля и кладут на песок.

Корабль уже тронулся. Я слышу, как они с веселым хохотом шлепают за ним по воде.

Задыхаясь от слез, я долгое время лежу неподвижно. Потом, вдруг ясно представив себе, что случилось, вскакиваю на ноги.

Корабль на всех парусах пересекает залив. Я вспоминаю о деньгах, уплаченных за мой проезд, о последних грошах синьора Томазо. А мой прекрасный сундучок с новым платьем!

Я бегу за кораблем вдоль берега и кричу что есть силы. Мокрый, оборванный и грязный, я грожу им вслед кулаком. Но корабль уже скрывается из виду.

С воплем падаю я на песок и лежу до тех пор, пока небо не начинает бледнеть. На востоке зажигается розовая полоска.

Тогда, поднявшись и даже не отряхнув с одежды песок, я медленно иду по направлению к дому.

– Где ты валялся, молодец? – кричат мне торговки, идущие на базар, а мальчики, несущие за ними корзины, швыряют в меня рыбой.

Но я даже не поворачиваю головы в их сторону.

Вдруг тяжелая рука опускается мне на плечо и страшно знакомый, до приторности сладкий голос произносит за моей спиной:

– Господь привел все-таки нам свидеться с тобой, мой любезный Франческо Руппи!

Оглянувшись, я вижу перед собой моего бывшего хозяина, мастера Антонио Тульпи.

– А, сыночек, – говорит он, хватая меня за ухо и больно вертя его между пальцами, – наконец-то ты мне попался, сыночек! Но какой же ты грязный и оборванный! Видно, кража не пошла тебе впрок, – продолжает он, беря мою руку и переплетая мои пальцы со своими. Он потихоньку сдавливает пальцы, и это причиняет мне нестерпимую боль, потому что рука мастера больше и шире моей.

Но я иду молча, подняв голову и заботясь только о том, чтобы слезы не скатывались по щекам.

На углу я смотрю вверх, вдоль улицы. Вот, освещенный первыми лучами, сверкает парус на нашем розовом домике.

Хозяин поворачивает меня за плечо в другую сторону.

– Куда вы ведете меня, мастер? – спрашиваю я.

– Туда, где тебя уже давно заждались, – отвечает он и вдруг, остановившись, с размаху ударяет меня по лицу, – Год я искал тебя, змееныш, а сегодня утром я горячо помолился своему патрону, святому Антонию Падуанскому, и вот как мне помогла молитва.

Мы проходим мимо длинного сарая, в дверях которого стоит заспанный матрос.

– Что, воришку поймал? – спрашивает он, зевая. – Их в это лето в Генуе развелось несметное количество.

– Да, веду его к стражникам, – отвечает мастер, – и надеюсь, что он получит по заслугам.

– Он вырвется у тебя еще по дороге, – говорит матрос, – а если нет, они потребуют у тебя свидетелей, да денег на писцов, да денег на чернила, да денег на перья. Старшина, – кричит он в глубь сарая, – выйдите, тут поймали еще одного воришку!. Подожди, – обращается он к мастеру, – наш старшина найдет на него управу. На твое счастье, он отплывает только через час.

На его зов из сарая вышел худой высокий человек и остановился в дверях. Взглянув на него, я понял, что от него мне не ждать защиты.

Лицо его было землистого цвета, как у больного лихорадкой, черные глаза глядели исподлобья, а под натянутой кожей на щеках ходили злые желваки.

– Что ты мелешь ерунду! – сказал он матросу. – Мы, правда, поймали несколько мальчишек в порту и вздули так, что больше они уже красть не будут. Но я не стану возиться со всеми воришками Генуи. Что он у тебя стянул? – спросил он у мастера.