Я посмотрел на протянутую мне бумагу, увидел толстые печати королевского нотариуса, несколько подписей, а под ними бесчисленное количество крестов.

Голова моя кружилась, и я не понимал, что делаю.

– Ты прочел этот документ? – спросил адмирал, выпрямляясь с гордостью.

– Нет, – сказал я, с ненавистью глядя на него, – но я вижу здесь множество крестов. Очевидно, эта бумага составлена неграмотными людьми.

– Отчаяние ослепляет тебя, – сказал адмирал с неприсущей ему мягкостью. – Взгляни на эту бумагу, и ты поймешь, почему я с такой спокойной уверенностью покидаю эти берега.

– Это нотариальное свидетельство, – сказал я. Злоба душила меня, и я не мог удержать своего языка. – Может быть, вы решили сделать купчую и приобрести в полное владение эти плодородные земли? – спросил я, делая жест по направлению к унылым и бесплодным отмелям.

В каюту вошел командир «Ниньи» и получил распоряжение адмирала направить путь корабля в открытое море.

– Что же, прочел ты уже этот документ? – спросил еще раз господин.

Глаза мои были полны слез, буквы дрожали и расплывались.

Взяв из моих рук бумагу и подняв ее над головой, адмирал произнес торжественно:

– Прочти его внимательно, Франческо Руппи. Этот документ свидетельствует, что весь без исключения экипаж нашей флотилии, все восемьдесят человек – командиры, офицеры и матросы – под присягой у нотариуса показывают, что после долгих испытаний и тревог мы добрались наконец до берегов Катая, называемого в этой местности Кубой, и что при желании мы могли бы вернуться в Испанию сушей. Как видишь, – добавил адмирал поспешно, – здесь оговорено, что каждый, кто вздумает отказаться от своих нотариально засвидетельствованных слов, если он офицер, уплачивает штраф в десять тысяч мараведи, а если матрос – получает сто ударов плетью, а затем у него вырывают язык. Этот документ я пошлю в Испанию, – продолжал адмирал. – И пускай теперь перед престолом их величеств клеветники попытаются обвинить меня во лжи.

Я молчал. Я никогда еще не слышал о таких нотариальных документах. Мне хотелось возразить против ударов плетью и вырывания языков, но страшная усталость сковала все мои члены.

Ведь не силой же, в конце концов, понудил адмиралвзгляд. – Как не понимаешь ты, что я избран для великих дел и неразумно отрывать меня от них ради какого-то мальчишки!. Разве не присутствовал ты при предсказаниях мавра и не видел короны, которой суждено увенчать мою голову? А линии, исчезнувшие с карты? Разве этого не достаточно, чтобы убедить тебя, что на мне почил дух божий? Как же хочешь ты, чтобы я занимал свои мысли переживаниями ничтожнейшего из ничтожнейших? Разве слон, ступая своей тяжелой ногой, может думать о муравье, которого он, может быть, раздавит в своем победном шествии?!

Прежний огонь загорелся в голубых глазах адмирала. Выпрямив стан, с гордо откинутой головой, он стал походить на адмирала Кристоваля Колона, которого я знал до того, как его истомила лихорадка и иссушило страшное солнце.

– Следует ли мне так понимать вас, господин, – спросил я, – что высокие дела не оставляют вам времени позаботиться о том, кто для вас готов был пожертвовать своей жизнью?

Мои вызывающие слова тотчас же согнали добрую улыбку с лица адмирала, и, нахмурившись, он сказал:

– Что бы я ни думал и что бы ни собирался предпринимать в дальнейшем, тебе я не стану давать отчет в своих мыслях и поступках. Что мне за дело до жизни Орниччо, твоей и еще сотни вам подобных! Ты прав, такой избалованный слуга не может уже хорошо служить господину. Завтра ты пришлешь ко мне Хуана Росу. Жалко, что здесь нет Хуана Яньеса.

Если бы не последние слова господина, я, может быть, спокойно вышел бы из каюты. Но упоминание о Яньесе Кроте взбудоражило меня. Я остановился в дверях, слыша, как где-то в горле стучит мое сердце.

– Хуан Яньес отличный слуга! – сказал я. – И, хотя нельзя говорить дурно о мертвых, я много мог бы вам сообщить о нем. И о карте, которую вы мне велели перерисовать в Палосе, и об исчезновении морских течений, а также и о золотой короне, которую предсказал вам мавр. Если вы сочтете это непочтительным с моей стороны, вы немедленно велите мне замолчать.

Взглянув на адмирала, я увидел, что кровь мгновенно сбежала с его лица и потом опять вернулась, окрасив его щеки в багровый цвет.

– Говори! – произнес он.

– Когда господин отказывает слуге, – продолжал я, отлично понимая, что этого не должен говорить, – то он перечисляет все его проступки, всю разбитую посуду, пропавшие вещи и неаккуратно выполненные поручения. Вы были так великодушны, господин, что, отпуская меня, не сделали никаких замечаний относительно моих провинностей. Но моя собственная совесть мешает мне уйти от вас, не исповедовавшись перед вами в своих проступках. Говорить мне дальше?

– Говори! – велел адмирал, и что-то жалкое и тревожное промелькнуло в его взгляде.