Я почувствовал стеснение в сердце, пот выступил у меня на лбу. Как хорошо было бы, если бы адмирал затопал на меня ногами и выгнал из каюты!

Не лучше ли мне упасть к его ногам и вымолить прощение? Имею ли я право смущать покой этой гордой души?.

Но разве жалкий муравей хоть на одну минуту может смутить покой наступающего на него слона?

– С чего мне начать? – спросил я в надежде, что господин немедленно велит мне замолчать.

– Ты упомянул о карте Кальвахары, – сказал адмирал. – Объясни, что ты имел в виду.

– Господин, – начал я, – в Палосе вы мне приказали перерисовать карту. Она принадлежала человеку, больному проказой.

– Да, – перебил он меня, – я знаю, я виноват перед тобой. Но разве ты поймешь побуждения, которые руководили мной?

Он взял со стола карту нашего путешествия и нотариальный документ и, как видно, хотел мне что-то объяснить.

– Эту карту похитил у вас, – сказал я, – Яньес Крот, которого вы считали таким верным слугой. Он подменил ее другой, на которой не были нанесены ни морские течения, ни градусы широты и долготы. Отсутствовали на ней и острова, которые я так тщательно вырисовывал на вашей карте. Не думаю, чтобы Крот мог сам вычертить вторую карту, но кто бы это ни сделал – сделал для того, чтобы сбить вас с правильного пути. Вы же сочли это за проявление промысла божьего.

– Дальше! – сказал адмирал. – О великом кристалле. Я боялся поднять на него глаза.

– По пути в Геную, – продолжал я, – мне посчастливилось оказать услугу одному мавру, у которого я вправе был искать потом помощи. Зная ваше пристрастие к гаданию, я убедил его уверить вас, что судьба ваша неразрывно связана с судьбой Орниччо. Я сделал это для того, чтобы поскорее отыскать моего друга.

– Это ложь! – крикнул адмирал хрипло. – Я сам видел в глубине кристалла то, о чем ты говоришь.

– Я смотрел в самую глубину камня, – возразил я, – и видел только сверкание граней и темные жилки, вы же видели то, что вам подсказывал мавр и чего хотел я.

– Дальше! – сказал господин. – А корона? А рыцарь Алонсо Охеда?.

Подобно камню, брошенному в пропасть сильной рукой, я уже не мог остановиться.

– Это все вымысел мавра, придуманный нами для того, чтобы побудить вас искать Орниччо, – ответил я.

Он пробормотал что-то, и я поднял на него глаза.

Страшная своей неподвижностью нечеловеческая маска смотрела на меня – белое как снег лицо с синей тенью вокруг глаз, носа и рта, с запавшими мертвыми глазами. Бумага выскользнула из его рук и упала на пол.

Я протянул ему ее, но он даже не повернул глаз на мое движение.

– Этот нотариальный документ, – сказал я, – тоже не принесет вам славы: матросы подписали его, исключительно желая избавиться.

Страшный, душераздирающий вопль вырвался из груди адмирала.

Я никогда не слышал, чтобы так кричал мужчина. Когда Франческо Урбани попал меж двух галер и ему раздавило грудь, мать его, Катарина Урбани, так кричала над его гробом.

Этот безумный крик растопил ту ужасную глыбу льда, которую вот уже на протяжении многих недель я ощущал на месте своего сердца.

Я бросился к адмиралу, но так как стол мешал мне к нему подойти, я подполз к нему на коленях, схватил его руку и стал осыпать ее поцелуями.

– Господин, – говорил я, – простите меня! Эти душные испарения и это страшное солнце делают людей безумными. Забудьте мои слова, если это возможно, а если нет, закуйте меня в цепи и бросьте в тюрьму, чтобы я до конца жизни оплакивал свою вину перед вами!.

Почувствовав, что тело адмирала валится на меня, я вскочил на ноги, чтобы его поддержать.

Страшная судорога исказила его лицо, а руки со скрюченными, как когти, пальцами окостенели.

Я поднял это огромное тело, поражаясь его легкости, и уложил на постель. Я расстегнул его ворот и пояс, чтобы облегчить дыхание, но его лицо не покидал синеватый, трупный оттенок.

Я освежил водой его виски, но это не помогало; тогда я поднялся наверх и позвал врача синьора Риего, помощника доктора Чанки.

Свыше четырех часов провозился он и наконец, приложив ухо к груди адмирала, произнес:

– Хвала господу, сердце бьется спокойно. Адмирала постиг удар, но он останется жить.

Несмотря на позднее время, люди команды «Ниньи» толпились у дверей каюты с испуганными лицами.

Я остался дежурить подле адмирала, но сел за его изголовьем, чтобы, когда он придет в себя, лицо мое не навело его на дурные воспоминания.

Я просидел несколько часов, ежеминутно меняя холодные примочки на его голове и прислушиваясь к его слабому дыханию.