— А кто-нибудь еще из монастыря получает подобные звонки?

Серафина покачала головой и встала.

— Я приведу ее, и ты сможешь спросить у нее все, что захочешь, — она помедлила у порога. — Правда, это займет какое-то время. Мария-Моника теперь уже не такая резвая, как раньше.

Зато Серафина сама все еще была резвой. Она ускользнула, оставив Мэтта разглядывать почти голые стены. По центру висело распятие, на столике стоял кувшин, — не зеленый из матового пластика, а из настоящего стекла, — щедро покрытый конденсатом. Он услышал отдаленное жужжание кондиционера и подумал, что его установили уже после того, как превратили это место в монастырь. А до этого здесь, скорее всего, была большущая частная школа размером почти с гасиенду (Имение или плантация в Испании и странах Латинской Америки).

Трудно представить хриплый визг телефона с извращенцем на другом конце провода, который смеет беспокоить святую обитель, этот последний оазис для тех, кто прожил в многолетнем труде. Хотя Мэтт и улыбнулся самому факту, что какая-то заблудшая душа, полная непристойных мыслей, запала на глухую пожилую монахиню. Это выставляло случившееся в самом правдивом свете: все это было очень неприятно и совершенно не сексуально.

Суматоха и обрывки фраз из зала ознаменовали величественное появление Серафины вместе с престарелой монахиней. На самом деле, ему не очень хотелось встречаться с сестрой Марией-Моникой, потому что ему не о чем было ее спросить. Очевидно, сестра Серафина подумала, что ему это необходимо, а у Серафины (как раньше, так и теперь), намерения не расходились с делом.

Мэтт вышел на порог, чтобы встретить их. Первое, что за ним обнаружилось, это красный, потасканный резиновый наконечник деревянной трости, такой же простой и жесткой, как церковная скамья. Черные ботинки на шнурках, уставшие от бесконечного шарканья по полу. И в сотый раз Мэтт подивился, откуда монахини в наши дни берут эти старые мужские ботинки. Должно быть, у них есть какой-нибудь бессменный поставщик «обуви для сестер», вроде армейского магазина.

Ее распухшие лодыжки и икры были упакованы в эластичные чулки рыжего цвета. Они были непрозрачными и походили на маску не слишком смышленого грабителя.

Неожиданно Мэтт понял, что никогда не уделял должного внимания ногам монахинь — неважно, какого возраста — и быстро поднял взгляд на лицо Марии-Моники, пробежав взглядом по ее платью в мелкий синий и желтый цветочек, с застежкой спереди, которое скорее походило на пыльную хлопковую тряпку, нежели на обычную одежду.

На ее лице было еще больше морщин, чем он ожидал, а к ушам прикреплялись пластиковые слуховые аппараты, выкрашенные под цвет кожи. Смотрелось это очень нереалистично, словно уши залепили пластилином. Сгорбленная старушка ухватилась тщедушной рукой за крепкую ручку своей трости. Возле одной из кустистых, торчащих в разные стороны, седых бровей виднелась большая бородавка, а в бледных серо-голубых глазах скрывалась глубокая старость. Они дрожали, как лунные камни под водой: нежно-голубое небо юности под великовозрастной серой тенью.

Неожиданно его охватила волна гнева, он даже отступил на шаг назад. Мэтт привык к голосам по телефону, к жертвам, находящимся от него на почтительном расстоянии, невидимым, только слышимым. Ему никогда не доводилось встречаться с ними.

Боясь, что голос его в ярости дрогнет, Мэтт наклонился, чтобы взять пожилую монашку под локоток и помочь пройти по скользкому плиточному полу. Благополучно добравшись до стула, где он только что сидел, монахиня осторожно опустилась на край бархатного сиденья, словно опасаясь прилипнуть и никогда больше не подняться. Сколько ей, интересно? Он взглянул на сестру Серафину, та улыбалась.

— Сестре девяносто три, — ответила она, не дожидаясь его вопроса. — Мария-Моника не слышит, если не говорить громко. Она предпочитает не разглашать свой возраст, и была бы сильно рассержена, если бы узнала, что я делаюсь такой личной информацией.

— Тот мужчина… это ведь был мужчина? Сестра Серафина пожала плечами:

— Многие полагают, что да, хотя сестра недостаточно хорошо слышит, чтобы сказать определенно.

— Как получается, что он звонит только ей?

— Нас тут не так много, чтобы иметь отдельного оператора, всего шестеро. У каждой монахини в комнате есть свой личный телефон с отдельным номером. Мы изнуряем себя другими способами, как ты знаешь, так что для нас это маленькая позволительная роскошь.

— Конечно, — в замешательстве Мэтт уставился на маленькую старушку. Он наклонился, чтобы удостовериться, что она видит его лицо и его рот, когда он говорит.

Сестра Серафина представила Мэтта. Ее голос был очень громким, как у монахини, способной привлечь внимание целой толпы визжащих на детской площадке малышей, перекричать их и даже заставить замолчать.

— Это Маттиас, Мария-Моника, мой бывший ученик.

Сестра Мария-Моника направила свой слуховой аппарат в сторону подруги, но водянистых глаз с Мэтта не сводила.

— Милый мальчик, — произнесла она с чистейшим ирландским акцентом. А потом заинтересованно спросила: — Ты детектив?

— Нет, я — наставник, — ответил он громко и отчетливо.

Он наблюдал за тем, как она читает по его губам, беззвучно повторяя за ним слова. Наставник. Она на секунду замолчала, а потом продолжила:

— Как Перри Мейсон (Талантливый адвокат, расследующий самые разнообразные преступления, главный герой множества романов классика американского детектива Эрла Стенли Гарднера)? Он мне нравится. А вот Гамильтона Бюргера (Окружной прокурор, также герой романов Гарднера) я не люблю.