— Но не я, — темные глаза отца Эрнандеса загорелись, точно угольки. Он бил себя кулаком в грудь, не в покаянной размеренности Моя вина, а в выразительном ритме испанского танцора. — Сейчас стало так модно предъявлять такие вещи. Ты знаешь, как сходят с ума взволнованные умы, когда раскрываются такие моральные пробелы, они готовы поглотить даже невиновных. А я не виновен! Мэтт раскинул руки:

— Если так, то вы, в конце концов, будете оправданы.

— Возможно. И я говорю, только возможно. Но клеймо позора, — Рафаэль Эрнандес убрал свои белые влажные

ладони со стакана, который он сжимал. — Стигмат. И мы знаем, откуда он берется: от гвоздей, проколотых сквозь запястья и стопы. Распятие. Мэтт кивнул.

— Ты знаешь позицию церковных лиц на такие вещи в наши дни, — продолжал отец Эрнандес.

Мэтт снова кивнул.

— Что по-твоему мне делать? Мэтт ничего не ответил.

— Если бы я пошел к архиепископу, как должен был, он вынужден был бы применить самые строгие меры. Последовала бы огласка. Сегодня церковь стремится демонстрировать свое стремление вырывать с корнем то, что раньше прикрывала, и это правомерно. При таком энтузиазме могу быть совершены также и ошибки, когда любой из институтов борется за свою честность, ведь это репутация. Новая инквизиция в действии.

Этого Мэтт не мог отрицать.

— Ты общаешься с людьми по горячей линии, тебе приходится говорить со множеством истерзанных душ, с некоторыми крайне непривлекательными из них. Что ты думаешь о том, кто пишет такое?

Мэтт переложил три конверта из одной руки в другую, словно взвешивая их:

— Полиция могла бы составить более четкий психологический портрет. Да, я знаю, что вы не хотите, чтобы они вмешивались. Я не эксперт по части анонимных писем, но могу сказать, что это пишет очень организованный человек. Похоже, они распечатаны на лазерном принтере. Просто классика какая-то! Мне кажется, что кто-то умный испытывает невероятное наслаждение, предъявляя обвинения в извращении. Этот аноним никогда ничего не просит?

— Ничего! — вместо того, чтобы схватиться за стакан, отец Эрнандес обхватил руками голову. Лицо его выглядело растерянным.

— Тогда это может быть какой-то брюзга, недовольный прихожанин, или даже фанатик.

— Я знаю, что это будет. Я также знаю, что случится, если эти письма станут достоянием общественности: всестороннее расследование, неважно, насколько бездоказательны их обвинения. После этого ни я, ни церковь Девы Марии Гваделупской не будем стоить и гроша ломаного. Маттиас, я был хорошим священником, может быть, не самым лучшим и талантливым, не самым покорным, но в пределах своих способностей, я был полон веры в своих молитвах и пытался быть к услугам своих прихожан и своему долгу. Я не знаю, что делать. Возможно, этот… аноним устанет травить меня и остановится.

— Возможно, он или она придаст это огласке тогда, когда вы меньше всего этого ожидаете.

— Правда.

— Тогда было бы лучше обратиться в полицию.

— Пойти к лейтенанту Молине? Никогда.

— «Погибели предшествует гордость», если говорить высокопарно. К тому же, это не случай лейтенанта Молины, она занимается расследованием убийств.

— Она обязательно им займется.

— Возможно, но забудьте о вашем имидже в глазах прихожан. Лейтенант Молина — профессионал, а профессионалы не покупаются на то, что предъявляют всякие анонимные сумасброды. Полиция расследует такие вещи сплошь и рядом и хорошо знакома с анонимными писателями. Они могут оправдать вас за недостатком улик, и совершенно точно будут проводить расследование тихо. Если они придут к такому заключению и признают ложность обвинений, то могут возбудить дело.

— Если сделать, как ты говоришь, то церковь, моя церковь, которой я отдал большую часть своей жизни, скорее, подвергнет меня гонениям, чем станет защищать.

— Сегодня, когда этому делу придается политический окрас, церковь должна избегать благосклонности и сокрытия кого-либо.

— Поэтому они распнут меня, унизят судом, как они сделали с Христом. Мы, священники, притязаем идти по стопам Господа нашего, пытаемся, но столкнуться с чем-то подобным, Маттиас… и сказать потом, что готов принять терновый венец из рук собственного епископа, кнуты и плети от прессы.

— Я верю, что вы невиновны, — сказал Мэтт. — Я верю вам, отец Эрнандес. И если я верю, поверят и остальные. Хотя я понимаю вас. Зачем собственноручно накладывать на себя горе? Но давление все равно заставит обращать на вас внимание, в любом случае.

— Ты имеешь в виду это? — он приподнял пустую на две трети бутылку. — Я пытаюсь, но мысли возвращаются снова и снова, точно мышь в колесе. Кто? Почему? Когда эти нападки уже невозможно будет скрывать? Как?

— Поэтому хорошие новости о наследстве мисс Тайлер едва ли трогают вас.

— Деньги, — он покачал своей посеребренной головой. — Это средство для хорошего завершения, или надежд. Они необходимы для жизни и бюрократии. Лучше бы их получили кошки, ведь ты понимаешь это? Кошек никто не станет обвинять в ненадлежащем поведении.

— Отец, мы оба лучше других знаем, что ложные обвинения это самый ужасный крест. И вам тоже нужно просить Отца нашего пронести эту чашу мимо вас, — Мэтт указал на бутылку. — Что бы ни случилось, это первое, о чем надо тревожиться.

Отец Эрнандес пожал плечами и запустил пальцы в свою элегантную шевелюру, взъерошивая ее: