Николай Юрьевич покровительственно поглядел на красивую Марию Андреевну.

— И не поймёте.

Она вконец растерялась, и тогда он улыбнулся ей:

— С мальчишками мужчины должны разбираться! А у них в классе по всем предметам — дамы, как я посмотрю…

Перед химией на перемене обсуждали, что вчера было на собрании. Кто-то одно услышал дома от своих, кто-то другое. Были в классе любители всех выслушать и всё совместить, как пазлы — про кого что говорили, кого ругали в этот раз, кого — наоборот, хвалили?

— Я мамку спрашиваю: что, на Прокопьева классуха кричала? То есть на его маму? — рассказывал Игорь Шапкин. — А мамка мне: «Так её вовсе не было». Вот маме, говорит, этого вашего Михайлова велели потом остаться. Она сперва было начала при всех: «Мне мой Лёша рассказывал, я, — говорит, — до сих пор вся негодую, как можно было…».

— Вот даёт Хича, и дома наябедничал! — вставил Катушкин почти с восхищением.

Шапкин отмахнулся:

— Не перебивай! Ну вот, а классная его маме говорит: «После, после…»

Мишка прислушивался к общему разговору.

— Чьи-то родители ещё после самого первого собрания в себя прийти не могут, — как будто в задумчивости произнесла Элька Локтева.

На неё не обратили внимания. Тогда она сказала чуть громче:

— У Ленки Сурковой, например, папа ещё после первого собрания в себя прийти не может. И мама тоже.

— Не надо, Эля, — попросила её Ленка.

— Ну ладно, не после первого, — как будто согласилась с ней Элька. — В октябре где-то оно было, это собрание. Какая разница. В конце октября, когда Прокопьев пришёл…

— Эля, пожалуйста, замолчи, — испугалась чего-то Суркова.

Локтева хихикнула в ответ. Пожала плечами:

— Я что? Я молчу.

«Подумаешь, наругали её на каком-то собрании, — подумал про Ленку Суркову Мишка. — В октябре. А сейчас январь. И они до сих пор всё помнят».

В это время в класс заглянул какой-то чужой учитель. Они его только видели в коридоре. Он поинтересовался:

— Кто здесь Прокопьев?

И Мишке снова пришлось куда-то с кем-то идти.

Чужой учитель привёл его в свой кабинет истории со стендом «Герои разных лет». Возле доски была дверь в небольшую комнату, где было ещё много стендов, наваленных друг на друга, так что едва помещался письменный стол и пара стульев. Учитель закрыл за собой двери, кивнул:

— Мы мужчины. И будем говорить как два мужика. Идёт?

Мишка смотрел хмуро, ждал, что будет. Учитель откинулся на стуле, приглашая и Мишку тоже сесть развалясь, но Мишка продолжал горбиться.

— Скажи, ты знаешь её? — начал чужой учитель.

— Кого? — спросил Мишка.

— Ну, эту, — сказал Николай Юрьевич, — Майру… Или как…

Он вспоминал слово «Майракпак». Мишка не помогал ему.

— Ну, не важно! — сказал Николай Юрьевич. — Девочку эту? Которая писала Михайлову?

Он пристально смотрел на Мишку. Тот опустил глаза.

— Вижу, что знаешь, — объявил учитель. — Так вот что я тебе скажу, приятель. Надо уметь признавать поражение. Мне тоже в школе нравилась девчонка…

Он старался говорить доверительно. Мишке слышалось: «Смотри, я рассказываю тебе то, чем взрослые не говорят детям. И ты должен сейчас удивиться, что я так откровенен с тобой». А дальше Мишка должен был удивиться тому, что сейчас учитель рад тому, что его одноклассница выбрала не его, а кого-то другого. Сейчас у Николая Юрьевича красавица жена и даже есть дочка. Он достал фотографию и показал Мишке, помолчал, ожидая каких-нибудь слов. Мишка поглядел на людей, которых совсем не знал, сказал, чтоб совсем не молчать:

— Угу.

— А про ту Людочку я уже и не помню точно, была она или нет, — хохотнул учитель.

За стеной вовсю бушевал какой-то чужой класс. «У них здесь урок, — думал Мишка. — Значит, меня со звонком отпустят. Не будут держать, как вчера».

Тут, наконец-то, и зазвенел звонок. Мищка поднялся:

— Ну, я пойду?

— Давай, беги, — деланно бодро сказал учитель, тоже вставая.

А сам всё не отпускал его, не шёл к своим старшеклассникам, всё говорил:

— Тебе, кстати, вообще глупо из-за девчонок переживать. У тебя ведь уже была… — он опять помедлил в поисках нужного слова. И нашёл, что искал, заулыбался: — Нежная дружба, а, была? С дочкой спонсора… Все наши дамы в учительской умилялись, глядя на вас…

Мишка не сразу понял, что речь о Кирке. Учитель говорил торопливо и весело:

— Слышал я, она до сих пор в трауре, оттого что рассадили вас в классе по разным углам. А что сделаешь? Папа приходил в школу, велел, чтобы — ни-ни…

И он хлопнул Мишку по плечу, рассмеялся:

— Так это ведь не потому, что ты такой некрасивый! Там что-то между родителями вашими произошло. А девочки в классе вздыхают по тебе! На этого Михайлова погляди, кому ты позавидовал…

Мишка шёл по затихшему после звонка коридору. И только из его класса слышался гул. Навстречу ему распахнулись двери — химичка и классная вытаскивали в коридор Кирку, а та упиралась, оглядывалась назад и грозила кому-то: