Он протянул руку, как будто за подаянием.

«Это что? Как это? Это же… он это мою маму показывает!» — ахнул Мишка.

Он кинулся к Хиче, но Ярдыков, сосед, уже вскочил и сбил того с ног. Хича полетел вперёд и задел Борьку Иванова. Борька резко обернулся к нему:

— Так ты толкаться?

Он оторвал Хичу от пола, приподнял и с силой толкнул вперёд, к доске, и Хича побежал к ней при всех— было не остановиться. Сзади кто-то загудел: «У-у-у-у…». Вытянутыми руками Хич ударился о доску, думая только о том, как сможет после всего обернуться назад. И тут же химичка влетела в класс с криком:

— Прокопьев? Ты опять?

— Это не он, это я, я! — закричал Данила Ярдыков.

Борька Иванов сердито отозвался:

— А что это только ты? Что врать-то? Ты бы так запустил его, как я смог?

Химичка вконец растерялась:

— Как это — запустил? Иванов, встань! Что ты говоришь? Как запустил?

Борька отвечает, точно оправдываясь:

— Ну… Придал ускорение…

— Прокопьев, — оглядывается назад химичка. — Прокопьев, пожалуйста, сядь на место. И ты, Лёша, садись.

— Мой папа говорит: «Что делать, город маленький», — Элька всё не хотела умолкать, даже при химичке, и в который раз уже кивала на Суркову: — Её папа спрашивает: «А как этот Миша учится?». Мы с Ленкой говорим: «Он лучше всех учится, больше таких нет в классе, очень умный…» И папа говорит: «Чего в жизни не бывает».

Она как будто оправдывалась теперь.

— А ты не поумнеешь, это безнадёжно, — бросил ей Борька Иванов. — И Хича не поумнеет.

— А мы посмотрим сейчас, какой ты умный, — пригрозила Мария Андреевна Иванову. — Проверку задания с тебя и начнём.

Мишку она не вызывала в этот день, и он просидел весь урок, не глядя ни на кого. К нему поворачивались и окликали его шёпотом со всех сторон, а сосед Данила то и дело толкал его под локоть и порывался что-то сказать, химичка осаждала его, а потом и вовсе велела встать возле доски и стоять до конца урока.

На перемене Мишка схватил ранец и раньше всех выскочил в коридор. Химичка кричала ещё: «Я никого не отпускала» — а он уже мчался на первый этаж, к раздевалке. Двери её были открыты, и он влетел, не тормозя, вовнутрь и сдёрнул с вешалки свой пуховик. У самого выхода его догнала тётя Люся, техничка. Она стала говорить, что впустила в раздевалку только двух старшеклассниц, у них была записка от учителя, а Мишке неизвестно кто разрешил забрать одежду.

— Не понимаешь? — спрашивала у него техничка, как у дурачка. — Я спрашиваю: кто тебе разрешил?

Но пуховик был уже на нём, и можно было ни с кем не разговаривать. Мишка отвёл её руку и наконец-то выскочил на крыльцо.

На улице было очень свежо, морозно. Мишка до самого дома шёл пешком и дышал зимним воздухом. У дома на рябинах ещё сохранились ягоды, и теперь здесь кружились хохлатые свиристели. Они зависали над гроздями, и крылья раскрывались у них, как вееры. Мишка постоял, понаблюдал. Птицы стряхивали снег ему на шапку. «Можно же… просто стоять, смотреть на птиц», — думал Мишка. Как мог, он старался отодвинуть от себя то нелепое, невыразимое, что услышал сегодня в лицее. И оно сначала терпело, отодвигалось, а потом навалилось на него разом с такой силой, что он не помня себя побежал домой.

Он запомнил, что в коридоре под ноги бросился котёнок — видно, играть хотел, — и чтоб не налететь на него, он отпрыгнул к стене и больно ушиб локоть. Сразу вспомнилось, как он сказал маме однажды: «До чего же тесно у нас!» — и мама ответила: «Что ты, нам повезло, что у нас большая кухня! Думаешь, все могут уместить в кухне столик для компьютера?». И теперь ему стало остро обидно, что мама так сказала. Что надо радоваться кухне, потому что у Моторина, например, она такая, что только два шага между столом и раковиной к окну, два шага обратно к двери… А им вот как повезло!

Мама вышла в коридор и приложила палец к губам. Сашка спала. Танька и Владька были в школе. И мама сейчас могла быть только его, Мишкина, как уже давно не было.

Мишка шагнул к маме и обнял её за шею. И заметил, что уже стал выше неё — заметно выше, может, сантиметра на два или на три.

Он давно уже её не обнимал. Но он помнил — если обнять её, то всё станет таким, как должно быть. И теперь он думал, что мама вот-вот сделает, чтобы всё было опять как раньше, до сегодняшего дня. До этой перемены, на которой сначала его вызвал к себе чужой учитель Николай Юрьевич… «Вот что я скажу тебе, приятель…» Хорошо, что он ничего у Мишки не ведёт, а то бы так и звал приятелем… А потом… Потом самое страшное было, и мама должна была сказать ему сейчас, что это всё неправда. А это и впрямь была неправда!

И мама сказала вначале то, что он и хотел:

— Миша, это… это была ошибка!

И он так обрадовался сразу, что и боялся поверить. Ну, конечно, всё, что говорили его одноклассники, никак не могло иметь отношения к папе. Мишка только подумал, что сейчас ему станет в одну секунду совсем легко, только вздохнул — а мама тоже набрала больше воздуха в грудь и продолжала:

— Папина ошибка. Он просто не знал, что делать. И он для нас хотел как лучше, для нас… Я тебе потом хотела всё рассказать, когда-нибудь… Не сейчас, потом…