—Ты не хотела бы вот так, на всю жизнь? Как эта пара, — спросил он, откинувшись в плетеном кресле и рассматривая ее сквозь призму мужского восприятия юного женского совершенства.

— А ты? — вопросом ответила она, рассматривая клиента взглядом гламурной кошки.

— Я? Не знаю. Наверное, хотел бы. Но так не бывает, по–моему.

— Не бывает? Почему? Я иногда думаю об этом. Про жизнь вдвоём навсегда. — Закурила длинную сигарету и безмятежно продолжала смотреть в глаза. — Наверное, это хорошо. Говорят, некоторые птицы всю жизнь в одной паре.

— Возможно.

Дельфины медленно исчезали в лучах заходящего солнца. Море застыло чашей безмолвия.

Он продолжил:

— Ты говорила про одиночество. Вообще, это единственное имеющее смысл состояние человека. Когда нет никого, есть все. Ты понимаешь это?

Она ответила:

— Не совсем. Как — все? Как я сейчас у тебя?

— Да нет, не так. Когда ты один, совершенно один, мир становится частью тебя. Ты становишься миром. Это происходит не сразу. Но происходит. С теми, кто способен на одиночество. С теми, кому не нужна стая. Стая это пустота.

Она помолчала, разглядывая замершую легкую волну. Тихо проговорила:

— Наверное, ты прав. Я в стае. — Слегка нахмурилась и тенью скользнула по его взгляду. — Это пройдет? Я привыкну?

— Да нет, вообще-то к этому не привыкают. Начинают тихо сходить с ума, или пить, или принимать транквилизаторы, или всё вместе. Ты же уже не выносишь секса с мужчинами. Я прав?

Она тихо ответила:

— Да. Это ощущение появилось уже через несколько месяцев этой моей работы.

Опустошенно посмотрела ему в глаза. Еле слышно проговорила:

— Спасибо тебе. Спасибо тебе, что ничего не требуешь.

— Я у тебя прошу самое ценное, что есть у человека, но ты этого еще не понимаешь. Я у тебя прошу общения. Простого, бессмысленного общения. И все.

— Самое ценное, что есть у человека — это свобода.

— Нет, не совсем, и не для всех. Свобода очень тяжела. О ней говорят те, кто не представляет, что это такое. Одиночество, вот это и есть свобода. Но такая, то есть настоящая, свобода подходит далеко не всем.

Помолчал. Добавил:

— Это мало кто понимает. Свобода мираж, постоянно горящий своими огнями на горизонте. Свобода это путь к горизонту, путь к огню, которого нет. Поэтому, не стоит без особой причины, лететь на маяк, чтобы сгореть, как бабочка.

— Ты горел как бабочка? Или кто-то из твоих друзей?

Он мрачно ответил:

— Да. И не один раз. И не один из моих знакомых. Друзей у меня нет. Единственный настоящий друг человека — это он сам. Никогда не забывай об этом, какие сладкие вещи ты бы не выслушивала.

Солнце приближалось к горизонту, размеренно падая в ночь. Дельфины стали едва видны, исчезая в мареве вечерней дымки морской глади, утопая в сумерках июльского вечера.

— Не желаете газетку? — спросил подошедший паренек в линялой футболке и косичкой, перетянутой зеленой резинкой.

— Что за газета? — спросил владелец «Ламбардини»?

— «Сумерки Европы», свежий, экстренный вечерний выпуск.

— Да? А почему экстренный? — спросил мужчина.

— Вы что? — удивленно вопросом ответил паренек. — Не в курсе? Израиль напал на Иран.

— Да что вы говорите! — проговорила девушка. — У меня в Израиле брат!

— А у меня в Иране мать и отец, — мрачно ответил продавец газеты. Сразу привлек внимание не сильно заметный акцент и восточная внешность распространителя. — Берете?