– У меня много денег. Скажи им, что сделал дело, а меня отпусти. Пожалуйста! Я исчезну, и никто не догадается.

– Сказать - кому? Джею?
– не понял вонючий.

– Джею? Ты не от Чандлера?
– пробежали мурашки по животу, как пляска колючих, ледяных ножек невидимого страха. Неужели ее обманули?

– Причем тут он! Я хочу, чтобы Андерсен заплатил за тебя мне и Джею.

"Ах, вы проклятые ублюдки! "Добряк" Майкл и лживая шайка против тупицы Мид! Итог: минус остров, минус деньги, минус жизнь. Да еще и к Джефу руки тянут!"

Он с любопытством наблюдал за выражением ее лица.

– Где документы? Я подпишу их только в присутствии Джефа. Печати все равно у него.

Они не могут убить ее просто так! Сначала надо получить подпись на дарственной.

– А зачем мне остров? Хватит и денег.

Она ничего не понимала.

– Тогда причем тут Джеф Андерсен? Возьми мои деньги.

Он растерялся, будто остался без трусов, как пошутил бы Лео Морли.

– Нет, подождем Джея! Он скоро появится.

Таинственный Джей! Газеты поливают грязью лидера оппозиции, да только не знают о нем ни-че-го, кроме того, что он, по идее, должен существовать.

– А пока он едет, мы успеем развлечься. Ты же хочешь остаться живой и... целой?

Что-то в его голосе выдавало неподготовленность, импровизацию на ходу. Келли вдруг подумала, что с ним не надо притворяться и дала волю чувствам. Привыкшая сжимать душу до состоянии тончайшего волоска и натягивать его, как скупые улыбки Мэрил Канзак, Келли вдруг столкнулась с проблемой. Она отвыкла быть настоящей. Любое нужное, но лицедейское, выражение лица появлялось мгновенно, по мере необходимости. А искренность потухла. Приложив усилия, она разрыдалась, но оставалась и наблюдателем, глядя со стороны на игру.

– Ты не должен!.. Не тронь меня, пожалуйста...
– после этого - вздрогнуть плечами и искривить губы в стоне.

– Тебе-то что? Все равно Андерсен уже откусил от яблочка!

Келли поняла, что выиграет.

– Пожалуйста, Гарри, не надо! Мне скоро двадцать три. Если муж обнаружит, что я не девственница, меня понизят до класса D!

Он отодвинулся и облизнул тонкие сухие губы.

– Ты не девственница!

– Я не сплю с Андерсеном! Он не такой подонок, чтоб подставлять меня!

Теперь надо смотреть в глаза.

– Ты лжешь, шлюха!

– Тебе этого хочется! Но я-то сказала правду!

Она разрыдалась, чуть ли не захлебываясь.

Гарри Кин поверил.

Он отвернулся, засунув руки в карманы спецовки, беспрестанно шепча что-то. Потом помог ей сесть, но затолкал в рот ее шарфик и отошел. Привкус духов во рту вызвал дурноту.

Келли еще долго плакала, пока мужчина созванивался с кем-то, ругался и кричал на "тупую Рут". Келли снова и снова убеждалась: ничего искреннего в ней не осталось. Одна вода, а не слезы. На протяжении часов, что они провели вместе, Келли хоронила себя: она потеряла родное лицо.

Только после нападения Чарльза она расплакалась искренне. Даже если и так, подумала Келли с разочарованием, как человек она потухла.

А потом Гарри увидел через окно такси (Келли слышала шум двигателя) и побежал к выходу. Кто-то приехал. Спасти или убить ее.

* * *

Дом был огромным, роскошным. Джон не разбирался в дизайнерских тонкостях, но со злостью подумал о Келли, "проверяющей" дворец. Сделала ли она этот шаг вынужденно, из-за настойчивых ухаживаний Андерсена? Пойдет ли на сотрудничество с ними? Или согласна получить красивые хоромы и богатенького мужа? А ведь - лакомый кусочек... Даже Джон понимал. Неужели ОП простит свою наглую гражданочку и позволит выйти за нотариуса?

Он постучал в дверь, которую Гарри открыл сразу. В салатовой униформе, постаревший лет на двадцать, с унылым выражением лица и противным голосом. А был юношей с горящими глазами, уверенным и жизнерадостным. Не самым надежным, конечно, но выглядел сильной личностью.

– Быстрей!
– прохрипел он, впуская знакомого.

Ее туфли остались прямо за дверью. Гарри провел Джона в одну из комнат, кричащих богатством. От излишества даже зарябило в усталых глазах. У входа в другую комнату были разбросаны помятые цветы, наполнившие помещение ароматом этой девушки.

Сама Келли сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Джон расслабился, увидев ее живой. Руки связаны за спиной, волосы распущены. Платье задралось, открывая красивые стройные ноги до самых колен, и тень, упавшая на лодыжки, добавляла им привлекательности. Он впервые их видел. Рот забит ее собственным тонким шарфом, остатки которого свисали до груди. Она покраснела - в плаще жарко. Ни кляп, ни боли в запястье, ни страх не могли стереть с лица отвращение. Джон всегда удивлялся, как легко она может выразить радость или грусть, совсем не требуя времени на перестройку. И сейчас казалось, что кроме величайшего отвращения Келли ничего не умеет испытывать.