Покинув кабинет, Глеб с видом святого мученика направился на кухню, где его ждала гора немытой посуды.

Закованный в рыцарскую броню, князь Николай Христофор Радзивилл Сиротка в сопровождении верного слуги и оруженосца Яна Кмитича углубился в лес, который встретил его настороженной тишиной, изредка прерывавшийся птичьим чириканьем и звонкими шлепками капели — на ветвях, тех, что поближе к солнцу, таял снег. Снег в густой лесной чащобе еще не успел сойти, хотя солнце уже пригревало по-весеннему, но лошади уверенно держались старой тропы, которую и летом трудно отыскать. Создавалось впечатление, что этот путь им хорошо знаком.

Свое прозвище Сиротка князь получил еще в детстве. Во время свадьбы одного сенатора он отстал от родителей и забрел в королевские покои, где заснул на ложе его высочества. Обнаруживший Радзивилла король и назвал малыша в шутку «сироткой».

Владетельный хозяин Несвижа ехал к знахарю-колдуну, вейделоту* Перкуна*. Его услугами тайно пользовались простолюдины, которые относились к новой вере весьма прохладно, если не сказать больше. Князь, отчаявшийся избавиться от последствий ранения, несмотря на свою большую ученость и приверженность католическим ценностям, все же решился довериться вейделоту, хотя и имел личного лекаря-немчина. Однако пользы от него было мало. Он лишь облегчал страдания князя.

Николай Радзивилл отдыхал после неудачной осады Пскова и залечивал тяжелую рану, полученную под Полоцком. Он участвовал в Ливонской войне в составе войска Стефана Батория и за участие в кампании 1579 года получил должность великого маршалка* литовского. Прошлую осень и зиму князь провел в Италии. Но ни теплый благодатный климат, ни искусные лекари, ни целебные южные вина, ни морские ванны, ни массажи не смогли восстановить пошатнувшееся здоровье. Он лишь укрепил свою новую веру, пообщавшись с папой.

В юности Сиротка учился в протестантской гимназии, основанной его отцом, князем Николаем Радзивиллом Черным, затем в университетах Страсбурга и Тюбингена, путешествовал по Австрии, Франции, Италии. Под влиянием папского нунция кардинала Камедони и иезуитского проповедника Петра Скарги в 1567 году князь перешел из кальвинизма в католичество. Благодаря этому непростому выбору жизненной позиции его приняли в рыцари Мальтийского ордена.

Однако в данный момент Радзивилла не волновали ни проблемы веры, ни государственные дела, ни благосостояние семьи. Князя очень беспокоила долго не заживавшая рана. Прошло два года со времени ранения, а она все еще не закрылась полностью и кровоточила. Князь сильно ослабел, исхудал, стал плохо есть, а утром его простыни были мокрыми от пота. На людях Николай Радзивилл крепился, не подавал виду, что ему неможется, но свою жену, верную Эльжбету Ефимию из рода Вишневецких, князю обмануть не удавалось. В конце концов она настояла, чтобы он обратился к отшельнику, поклоняющемуся идолам.

Мало кто знал, что древний род Радзивиллов, ведущий свое начало от эпохи Миндовга, происходил из высшего жреческого сословия языческой Литвы и его родоначальником был Верховный жрец Лидзейка, которого ребенком нашел в орлином гнезде во время охоты великий князь Витень и который посоветовал в XIV веке великому князю Гедимину основать город Вильно, растолковав его вещий сон. Сами же Радзивиллы поначалу настаивали, что их род произошел от Астикая, сына литовского боярина Сирпута; его сын Радзивилл крестился под именем Кристиан и в 1419–1442 годах был каштеляном* Виленским. Но уже отец князя, Николай Радзивилл Черный, повинуясь моде, начал утверждать, что Радзивиллы происходят от литовского князя Наримонта, потомка мифического римского патриция Палемона.

К язычникам Радзивиллы относились двояко: на словах они осуждали идолопоклонство, а между собой втихомолку гордились тем, что их род освящен самим Перкуном. (За исключением, пожалуй, архиепископа Юрия Радзивилла, который яростно преследовал и язычников, и схизматов*.) Поэтому Радзивиллы и не трогали вейделота, тем более что он никогда не появлялся в Несвиже и не старался вернуть новообращенных католиков к вере предков.

Наконец князь и его оруженосец добрались до священной дубовой рощи, где обитал жрец-знахарь. Дорогу сюда указал им дед Яна Кмитича, который так и не стал добрым католиком. Но прежде чем это сделать, старый Кмитич потребовал, чтобы и внук, и князь поклялись всеми своими богами, что не сделают вейделоту ничего дурного и не укажут туда путь иезуитам и вообще никому другому.

Николаю Радзивиллу еще не приходилось здесь бывать, но он был наслышан про это таинственное место. Огромные дубы казались уснувшими летаргическим сном великанами; их могучие ветви-руки сплелись наверху в огромный шатер, укрытый светло-коричневым полотнищем дубовых листьев. Удивительно, но их не смогли сбросить вниз даже осенние бури.

Но главное потрясение ожидало князя и шляхтича-оруженосца Яна Кмитича впереди. Они увидели обширную лесную поляну, огороженную заостренными кверху столбами с резными воротами. Древние толстые доски ворот почернели от времени, и кого изображали резные фигуры, определить не представлялось возможным. Столбы, на которых держались ворота, венчались двумя черепами — лося с огромными ветвистыми рогами и медведя. А посреди огороженной поляны рос дуб-патриарх в десять обхватов. И он был зеленым! Лакированная темная зелень дубовых листьев ярко контрастировала с белым снежным покрывалом, расстеленным на поляне, и голубизной весеннего неба.

Под дубом стоял каменный идол Перкуна с жертвенным камнем, в глубокой нише которого горел вечный священный огонь — «швент угнис» или «Знич», как называли его польские хронисты. Чуть поодаль, на краю поляны, вейделот построил себе примитивное, но просторное жилище, сложенное из древесных стволов; оно напоминало шалаш. На территории святилища стояла такая неестественная тишина, что у князя зашумело в ушах. Не будь Знича, князь решил бы, что вейделот давно покинул эти места, потому что на снежном покрове он не заметил никаких следов, кроме заячьих, — ночью выпала пороша.