— Да непесди, — сказал какой-то парень. — Это не бомж, я всех местных бомжей знаю и люблю. Всё гораздо хуже: это поэт.

— А, этот, — сказала какая-то девица. — Значит, наверняка нашу страничку в интернете видел, он же вроде прогрессивный, пускай живёт.

— Православный, — мрачно отозвался другой парень.

— Ладно, пускай тогда лежит.

— А вдруг у него инсульт? Он же старый уже.

— Ничего не старый, — с трудом проговорил Краснолыков. — Мне всего сорок один.

Анархисты ещё немного посовещались и решили забрать его к себе до утра.

В четыре часа утра поэт проснулся и понял, что он в аду. Это была комната, украшенная транспарантами: «Хватай что ни попадя, сооружай немедленно!» и «Друзья детей и коз не дремлют!» На полу валялись матрасы, покрытые чёрными простынями (один художник тут же пояснил, что их пожертвовала сочувствующая революционным идеям проститутка), ноутбук и распечатка книги Троцкого «Иосиф Сталин. Опыт характеристики».

В ванной висело вместо нормального боковое автозеркало, а над ним — закрывающий побитую плитку портрет ЛаВея с декоративными рогами. Краснолыкову стало совсем плохо. Когда он вернулся, молодёжь ещё не спала. Ничего, подумал он, обычная, вполне интеллигентная молодёжь, трое парней и девушка в драных джинсах. Они пили зелёный чай и рассуждали о contemporary art.

— По-моему, «Актеон» — хуета, — говорил длинноволосый парень.

— Не нравится — напиши лучше или читай «Наш соплеменник», — возражал коротко стриженый блондин. — Там уж точно не хуета. Пейте чай, — обернулся он к поэту.

У чая был странный вкус, напоминающий смесь табака и полыни. Краснолыков обречённо произнёс:

— Однако же, картинки там у вас… Ну, ладно.

Сквоттеры засмеялись.

— Конечно, — сказал блондин, — кто не читает «Соплеменник», тот непременно сатанист и против русской идеи.

— А разве анархизм не подразумевает отказ от русской идеи? — спросил поэт и сразу почувствовал себя эрудированным, разбирающимся в политике и даже почти трезвым.

— Праведный Гнев объединяет крайне левых и крайне правых, — гордо ответила девушка. — Главное — это трансгрессия. Воля к власти и воля к свободе в один прекрасный момент соединяются, как две пересекающиеся прямые, и происходит прорыв.

— Проще говоря, — сказал длинноволосый парень, — иногда для выхода из сложной ситуации нужна консервативно-революционная идея, а для другой ситуации подходит левая идея, и так далее. Мы работаем на благо детей, животных и аутентичной культуры.

Краснолыков осмотрелся и увидел на подоконнике обложку компакт-диска, разрисованную свастичными узорами.

— Это группа «Dachau Swing», — пояснил длинноволосый. — Они евреи.

— Нет, не могу понять, — ответил Краснолыков. — Не могу постичь. Не укладывается в моей голове. Я православный человек, и в моём сознании Христос отсекает от любого понятия лишние куски, словно скульптор — от мраморной глыбы. Ситуационизм похож на беготню за уходящим трамваем, христианские ценности вечны.

— Вы, наверно, одних православных поэтов читаете, — насмешливо сказала девушка.

— Вы так говорите, будто православие — синоним отсталости и культурной провинции, но это не так. Я вам сейчас перечислю немало имён, можете по яндексу проверить. Все эти люди объединяют…

— Кто, поп Кравцов, что ли, объединяет? — спросил длинноволосый. — Ну-ну.

— Я не вижу примеров более успешного синтеза современности и традиции, — сказал Краснолыков. От чая у него закружилась голова. Показалось, что на дне кружки — морские водоросли, и в них кто-то копошится. Мерзкие насекомые, названия для которых не подобрать, — морские вши?

— А я вижу и могу прямо сейчас показать, — ответил парень. — Например, стихотворение автора под псевдонимом Упырь Лихой, апеллирующее к древней русской культуре и духовности.

Он открыл ноутбук и прочёл нечто уму непостижимое.

<…>

— Мне всё ясно, — решительно произнёс Краснолыков. — Автор хуй кладёт на русскую традицию. Это циничное глумление, постмодерн и едва ли не сатанизм.

Сквоттеры заулыбались; в этих улыбках было что-то нехорошее. Третий молодой человек, который до этого момента спал в углу на матрасе, предложил проводить поэта до остановки. Длинноволосый парень сунул Краснолыкову бутерброд в целлофановом пакете.

— Сам дойду, спасибо, — сказал православный поэт. Было уже совсем светло, и он различил на обоях полустёртые пентаграммы.