А еще позже Яков снова был на улице, где жила Нина. Ступая осторожно, крадучись, подошел он к дому, остановился. Два окна уже были темными, лишь в третьем, в бывшем его кабинете, теплился свет.

Яков еле удержался от мальчишеского желания взобраться на карниз и заглянуть внутрь комнаты. Медленно поднялся по лестнице, все замедляя и замедляя шаги. Вот и дверь.

Его вдруг охватил страх: он хотел и боялся увидеть Нину. «Только не волноваться», — приказывает сам себе Яков, теснее прижимая к груди пакеты.

Несколько раз он то поднимал, то опускал руку, пока отважился наконец постучать — так осторожно и несмело, что Нина вряд ли могла услышать его.

Подождав немного, постучал снова…

«Кто б это?» — удивилась Нина: ведь в квартире звонок.

Отложив книжку, бесшумно вышла в коридор. За дверью кто-то тяжело дышал. Нине стало страшно.

В дверь снова постучали, и голос Якова позвал:

— Нина…

От внезапной слабости у нее подогнулись ноги. Чтоб не упасть, Нина прижалась к стене. Смотрела на дверь, а он все стучал и стучал, как стучит мотылек, налетая из темноты на осветленные окна.

— Нина…

Какая-то сила сковала ее, приказала замереть, прижавшись к стенке. Не могла ни пошевельнуться, ни поднять руки, чтобы открыть дверь. И снова так же невыносимо заболело в груди, как и тогда, когда она в последний раз пришла к Якову. Она могла бы сейчас только застонать, и потому молчала, чтобы не вырвался этот стон.

Потом он ушел. Медленно, будто надеясь, что она все же позовет его. Шаги звучали все глуше и глуше, пока не затихли совсем.

Только тогда Нина оторвалась от стены. У нее не было ни обиды, ни сожаления, только огромная усталость. И еще хотелось плакать: вот так, молча, без слов, чтобы вместе с теми слезами ушло все темное и горькое, которого так много было в ее жизни с Яковом.