Тогда Яков позвонил, коротко и несмело.

Стоял в ожидании, и ему казалось, что он не виделся с Ниной уже несколько лет.

Мимо прошел сосед, поздоровался, приподняв шляпу. Горбатюк, не глядя на него, ответил на приветствие, опасаясь, что тот вздумает остановиться, завести с ним разговор. Но сосед прошел не задерживаясь.

«Может быть, нет никого?» Он еще раз позвонил. Теперь в коридоре затопали детские ножки, за дверями послышался тоненький Олин голосок:

— Кто там?

— Оленька, открой!

Оля молчала.

— Открой же, Оля! Ты что, не узнала меня?

— Мама сказала никого не пускать.

— Так ведь это чужих, Оленька, — говорил Горбатюк, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать от обиды. — Оля, открой, я вам шоколадку принес, — продолжал он уговаривать дочку, так как не мог уже уйти отсюда.

Желание получить шоколадку победило страх перед маминым гневом.

Яков не решился зайти в комнаты, сидел в кухне, держа на коленях обеих дочек. Оля все время обиженно поглядывала на отца, и ему было как-то неловко перед ней. А Галочка доверчиво прижималась к нему, лакомясь гостинцем. Она размазала темно-коричневую массу по всему личику, и глазенки ее блестели, как лакированные.

— Папа, а почему ты нас не любишь? — вдруг спросила Оля, глядя отцу прямо в глаза.

Яков растерялся. Он понимал, откуда идет этот вопрос, но не знал, как ответить ребенку.

— Я вас люблю! Я вас обеих очень люблю! — сказал Яков, прижимая к себе девочек.

— А почему ты не хочешь жить с нами? — продолжала допытываться Оля, морща лобик и стараясь, видимо, уяснить себе что-то очень сложное и крайне важное для нее.

Яков опустил на пол дочек, растерянно начал шагать по кухне. Поглядывал на Олю, которая стояла, опустив руку с шоколадом, и упорно смотрела мимо него. Большие, как у матери, глаза ее понемногу наполнялись слезами. «Как ей не стыдно! — подумал он о Нине. — Впутывает в наши ссоры детей, старается настроить их против меня… Перевоспитать? — вспомнил он выступление Сологуб. — Легко сказать! Попробовали бы этакую перевоспитать!..»

Снова взглянул на Олю. Девочка уже горько плакала, не вытирая слез.

— Ну хорошо, Оленька, мы с тобой помиримся. Ты не будешь больше так говорить? Не будешь?

Он снова держал дочек на коленях, хотя Оля и порывалась слезть на пол.

— Почему Оля плачет? — все допытывалась Галочка. — Кушай, Оля, шоколадку, кушай…

Нина задержалась на рынке. И хоть Яков с нетерпением ждал ее прихода и готовился к встрече с женой, он вздрогнул, услышав ее звонок.

— Поди открой, Оленька, — сказал он, не решаясь выйти навстречу Нине.

— Почему это ты плакала? — прозвучал в коридоре Нинин голос.

Яков внутренне весь подобрался, как перед прыжком в воду. Прижимая к себе Галочку, он смотрел на дверь.

Нина была в пестром летнем платье. Оно, как влитое, сидело на ней, обрисовывая девически стройную фигуру.

Увидев мужа, Нина остановилась, нахмурилась.

— Ну? — бросила она резко, глядя на него сухими, недобрыми глазами. — Зачем пожаловал?.. Галя, ступай в комнату!

Галочка послушно слезла с отцовых колен. Яков ее не удерживал. Хотел спокойно поговорить с женой, хоть его и раздражало и это новое платье, и то, что она выглядит так молодо и свежо, когда он совершенно извелся.

А Нина стояла на пороге, выжидательно глядя на него.

— Нина, я хочу серьезно поговорить с тобой, — сказал Яков каким-то чужим голосом. «Не нужно волноваться», — успокаивал он себя, облизывая языком пересохшие губы.

— О чем ты хочешь говорить? — Она вошла в кухню, положила на стол авоську и повернулась к нему; была совершенно спокойна и, казалось, не собиралась ссориться с ним.

«Что это с ней?» — удивился Яков и сказал снова:

— Я хочу с тобой серьезно поговорить.

Это платье, это спокойствие, эта отчужденность… Яков вдруг испугался, что скажет не то, с чем пришел сюда. Его твердая решимость, казалось, исчезла, и он поспешно проговорил:

— Мы так не можем больше жить, Нина…

Он умолк, ожидая ее ответа. Но жена продолжала молчать. Смотрела мимо него застывшим взглядом, будто его здесь и не было.

— Мы калечим своих детей, — повторил Яков слова Руденко, но сразу же поймал себя на этом. Это еще больше рассердило его, и он уже твердо сказал: — Я хочу развестись с тобой.

На какое-то мгновение Нинины глаза испуганно расширились, но потом снова стали прежними.

«Почему она молчит?» — все больше удивлялся Яков. Он был готов ко всему, к плачу, упрекам, только не к такому молчанию.

— Что ты на это скажешь? — спросил он.

— Разводись, если хочешь, — равнодушно ответила Нина. — Я все равно, как разведенная, живу…

«Что с ней случилось?» — все больше удивлялся Яков.

— Значит, ты согласна? — спросил он, чувствуя, что ему не следовало спрашивать об этом, что он поставил себя в смешное положение. Он прочел это и в Нининых глазах, засверкавших веселыми огоньками.