Шрифт:
Узнав, куда переехал Яков, Нина несколько вечеров простояла на улице против окна его комнаты, но так и не смогла ничего выяснить.
Однажды вечером она вместе с Латой возвращалась из кино. Когда они проходили мимо редакции, Лата остановилась, дернула Нину за рукав:
— Ниночка, смотри, целуются!
Нина взглянула на окно кабинета, где работал Яков, и увидела два силуэта, которые четко вырисовывались на фоне белых штор. Не отдавая себе отчета, охваченная единственным желанием — узнать, кто ее злая разлучница, Нина рванула двери и, задыхаясь, побежала вверх по лестнице.
В этот день Горбатюк долго сидел за своим столом, готовя передовицу о начале нового учебного года. Леня уехал в свою первую творческую командировку и до сих пор еще не вернулся. В отделе работала только Кушнир.
Дописав статью, Яков с наслаждением потянулся, потом подошел к окну.
Уже смеркалось. Потемневшие деревья резко выделялись на светло-розовом фоне неба, и первые робкие тени поползли от них на тротуар.
— Взгляните, Людмила Ивановна, как красиво! — воскликнул Горбатюк. — Когда я вижу такую красоту, мне хочется быть художником!
— Да, изумительно красиво, — ответила Кушнир, тоже любуясь угасающим закатом.
Они уже окончательно помирились. Яков любил разговаривать с этой остроумной женщиной, умевшей находить смешное всюду, куда только проникал ее взгляд. В ней было много юмора, и даже о самых трагических случаях своей жизни она умела рассказывать так, что слушатели невольно смеялись.
— В такие вечера вода особенно теплая, — продолжал Яков. — Приятная-приятная, даже пар от нее идет… Знаете что, Людмила Ивановна, пошли купаться!
— Вы что, с ума спятили? — засмеялась Кушнир. — Да ваша благоверная меня со свету сживет!
— Почему вы так думаете? — спросил неприятно удивленный Горбатюк.
— Потому что знаю, — убежденно ответила Людмила Ивановна. — Она бы вас, Яков Петрович, будь на то ее воля, в авоське купать носила. Чтоб какая-нибудь там не украла… Подошла бы к реке, пополоскала б авоську в воде да и домой: на гвоздик сушиться!
— Ну и язык же у вас! — задетый ее шуткой, отвечал Яков. — И где это вы его так наточили?
— Было где. Думаете, только вы и жили?..
— Что это вы заговорили, как столетняя старуха? — снова рассмеялся Горбатюк.
— Столетняя не столетняя, а молодость, считайте, прошла, — машинально опуская шторы, говорила Кушнир. — Я когда-то таким сорванцом была… — покачала она головой. — Девчонок не признавала, всегда с ребятами…
Она вдруг умолкла, удивленно раскрыла глаза. Услышав, как резко хлопнула дверь, обернулся и Яков.
В дверях стояла Нина.
— Что тебе? — спросил Яков, чувствуя, что сейчас должно произойти что-то невероятное. — Что тебе? — повторил он, шагнув к ней.
Но Нина даже не посмотрела на него. Сузив глаза, она шла прямо на Людмилу Ивановну…
Совершенно обессилев, Горбатюк упал в кресло и застонал. Людмила Ивановна, раскрасневшаяся и злая, приводила в порядок растрепанные волосы.
— Пойду к редактору, пусть забирает меня отсюда куда-нибудь, — быстро и взволнованно говорила она. — На черта мне эти семейные радости!
— Она вас и там найдет, — утешил ее Руденко.
Он уже подпирал спиной печь с таким видом, будто ничего и не было, будто не он, прибежав сюда на крик, оттаскивал Нину от Кушнир.
— Зачем ты милицию вызвал? — спросил Яков. — Мало мне этого срама?!
— А я и не вызывал. Это я просто, чтоб Нину напугать. Я другой рукой вилку придерживал, — объяснил Руденко.
Кушнир засмеялась. Яков ошеломленно взглянул на нее, стремительно вскочил с кресла:
— Черт вас разберет! Тот спокоен, как китайский божок, а эта смеется!.. Я с ума скоро сойду…
Людмила Ивановна ушла домой. Руденко что-то толковал Якову, но он не слушал его. Решение уже созрело, и он хотел остаться один.
— Пойдем ко мне, — сказал наконец Николай Степанович.
— Хорошо, пойду, — согласился Горбатюк, зная, что Руденко все равно не отстанет от него. — Только я попозже. Мне еще передовую вычитать…
— Смотри же, приходи.
Как только Руденко ушел, Яков пошел к выпускающему и спросил:
— Сегодня объявления о разводе идут?
— Два, Яков Петрович, — ответил выпускающий, который, несмотря на то, что приехал новый секретарь, продолжал относиться к Горбатюку так, словно тот оставался его непосредственным начальником.