Шрифт:
Правильно ли я поступил, отказавшись от адвоката? Но еще не поздно. Может, пойти завтра и пригласить того, у которого я был? Как же его зовут? Какое-то редкое имя…
Нет, лучше без адвоката. Что он может прибавить к тому, что скажу я?
Как смешно посапывает Леня! Как малый ребенок. И спит тоже как ребенок…
А Людмила Ивановна боится теперь оставаться со мной наедине. Ходит за Леней как пришитая. И не захотела выступить свидетелем. Дала письменные показания… Что ж, может быть, она и права. Кому приятно идти на такое?..
Нужно скорее уснуть. Ишь как сладко посапывает Леня…
Интересно, как будет себя завтра вести Нина? Неужели она приведет с собой детей? Это невозможно!.. Суд не должен разрешать этого. Ведь Оля уже большая, она все поймет… Уже ходит в школу, такая хорошенькая в форменном платьице с белым передничком… А с каким серьезным видом она поблагодарила, когда я ее встретил и подарил портфель: „Спасибо, папа, я скажу маме“. Будто хотела пожаловаться на меня…
Какая темная ночь… Как приятно лежать в постели. Вытянуть ноги и лежать…
Леня спит. „И паровозик спит, — сказала бы, засыпая, Галочка, — и горшочек спит, и мама спит, и кроватка спит, и папа спит… И Галочка спит…“
Завтра… Что же завтра?..
Как громко тикают часы… Не нужно обращать на них внимания… Галочка уже спит… И паровозик, и Галочка, и папа…»
II
Несколько дней тому назад Нина отвела старшую дочку в первый класс.
Хоть Оле только что исполнилось семь лет, а Яков решительно возражал когда-то против того, чтобы рано посылать дочку в школу, Нина все же решила поступить по-своему.
Она сделала это не только потому, что Оля была очень высокой девочкой и через год могла на целую голову перерасти своих подружек по классу, а прежде всего потому, что этого не хотел Яков. Теперь, когда Нина убедилась, что муж действительно хочет развестись с ней, она делала все наперекор ему. «Ты меня мучишь, мучайся и сам», — примерно так можно было определить смысл всех ее поступков. И если б ей представился случай жестоко отомстить ему, она не колебалась бы ни минуты, пусть бы при этом пострадали ее интересы, даже интересы детей. В ней говорила женщина, которой нанесли тягчайшее оскорбление — сказали, что ее невозможно любить. А какая женщина простит это?..
Вот почему Нина обратилась в суд и принесла в бухгалтерию редакции исполнительный лист, хоть Яков и без этого регулярно передавал ей половину своего заработка.
Она не понимала, что таким поведением только подталкивала Якова к разводу, еще больше озлобляла его против себя. А если б и понимала, то все равно не могла бы поступать иначе. В ней словно засел мстительный чертик, который выставлял свои черные рожки при одной лишь мысли о Якове.
И в то же время она всей душой желала, чтоб Яков вернулся к ней…
А тут, как назло, стояли удивительно теплые дни, и каждый вечер под окном слышалось любовное воркование, и девушка уже не отталкивала от себя любимого, а сама обнимала его. В эти минуты Нина чувствовала себя страшно одинокой, мучительно тосковала по Якову, по его ласковому слову, и тоска ее часто разряжалась плачем — горьким, немым, не приносившим облегчения. Ей казалось, что слезы заливают ее сердце, жгут его…
«За что? За что?» — допытывалась Нина у темной ночи, у тоненькой березки за окном, которую только что покинула влюбленная пара.
Нина старалась меньше думать о Якове, но это было невозможно, и она бежала к Юле, чтобы хоть немного забыться. Ей часто хотелось поговорить с ней по душам, поделиться своим горем, но Юлю было трудно застать одну, а еще труднее — заставить слушать себя. Нине иногда казалось, что подруга просто избегает всего, что может огорчить ее, испортить настроение, что она прячется, как улитка, в свою раковинку, спасаясь от грубых прикосновений жизни. Уже не раз Нина обижалась на Юлину невнимательность, но не могла по-настоящему рассердиться на подругу. Юля была так беззаботно весела, так остроумна, она так умела увлечь какой-нибудь своей очередной затеей, что Нина многое прощала подруге за то, что та отвлекала ее от тяжелых дум…
Накануне первого сентября Нина тщательно разглаживала темно-коричневое платьице с кружевным воротничком и такими же манжетами, туго накрахмаленный белый передничек. Это платьице и этот передничек стоили ей немало нервов. Нина сама шила форму дочке. Хотела, чтоб Оля пошла в школу во всем, сделанном ее руками. Если б она могла, то и туфельки дочке тоже сшила бы сама.
Она несколько дней сшивала, примеряла, распарывала, снова сшивала и часто сердито швыряла на пол разрезанную материю. Когда же платьице было готово и Оля, сияя глазенками, прошлась в нем по комнате — так осторожно, словно боясь поскользнуться, — Нина радовалась не меньше дочки. Ей казалось, что ни в одном ателье не сумели бы сшить такое замечательное платьице. Для этого нужно было быть матерью и шить для своего ребенка, волноваться и переживать так, как волновалась и переживала она.