Перрон был освещен несколькими фонарями, на нем царила обычная суета: бежали люди с узлами, чемоданами, мешками, корзинами; шли два железнодорожника, то и дело останавливаясь и размахивая руками; высокий женский голос все звал какого-то Василя, пока мимо вагона не пробежал высокий крестьянин с большой круглой корзиной. «Завтра базарный день», — вспомнил Яков, отрываясь от окна.

В вагоне сразу стало шумно. В купе, где сидел Горбатюк, вошли крестьяне — мужчины и женщины. Яков отодвинулся в самый угол, освобождая для них место на скамье. Он был рад своим новым соседям — теперь не будет так одиноко.

Мужчины тотчас же закурили, а женщины долго умащивались, стараясь поставить корзины так, чтобы их можно было чувствовать под ногами.

Лампочка горела лишь в соседнем купе, и Горбатюк не мог хорошо рассмотреть своих соседей. Более или менее ясно он видел только лицо старика, сидевшего рядом, маленькое и лукавое, с острой бородкой, — на него падал свет фонаря снаружи. Когда же поезд тронулся, в купе стало совсем темно.

— Слышь, Маруся, а мешок мы не забыли? — все допытывался старик.

— Да нет же, — отвечала невидимая Маруся.

— А где ты его положила?

— Возле себя.

— А может, дашь сюда?

— Да успокойтесь вы, никуда ваш мешок не денется! — уже с явной досадой сказала Маруся.

Старик замолчал, но ненадолго. Он, видно, принадлежал к числу словоохотливых людей.

— Федь, а Федь! — позвал он. — Так ты говоришь: не хочет строиться Степан?

— Да не хочет же, — отозвался густым басом Федор.

— Ну, смотрите, не хочет! — удивлялся старик. — И колхоз ему на хату дает?

— Да говорил же вам: дает!

— А он не хочет! — не обращая внимания на то, что Федор ответил совсем уже сердито, продолжал удивляться старик. — И скажите на милость: ему лес дают, а он строиться не хочет! Не дурак ли?

— Дурак и есть! — прозвучал хриплый голос из угла напротив. Обладатель этого голоса яростно раскуривал самокрутку, которая с каждой затяжкой вспыхивала, освещая крупный нос и пышные усы.

— Он, видите ли, еще в ту войну дважды горел да и в эту дважды, — начал объяснять Федор, обращаясь уже к новому собеседнику. — Так вот теперь не хочет строиться. «Дайте мне, говорит, другое место, там и построю хату. А здесь — не хочу!»

— Ты скажи на милость — не хочет! — вмешался в разговор старик. — А на что ему другое место?

— Да была уж такая история… Не сам он, жинка его говорила, будто какая-то захожая ворожка наворожила, что это место заклял кто-то…

— Дурак! — сердито повторил человек, сидевший напротив. — И агитаторы ваши дураки! — сделал он неожиданный вывод.

— А откуда это тебе, мил-человек, известно? — обиженно спросил старик.

— Уж если люди всяким там ворожкам верят, значит, агитаторы ваши — ни к чертовой матери! Вот у нас агитаторы!.. Все люди в новые хаты перешли, хотя тоже в эту войну горели… Я — тоже агитатор, — между прочим сообщил он. — Если бы к нам такая ворожка забрела, мы быстро б — юбчонку на голову да палками из села! Знаем мы этих ворожек. Им наша власть как бельмо на глазу, вот и ворожат… Чтоб им так черти ворожили!..

— Как погорел он, значит, в последний раз, — продолжал Федор, — так и случилось это с ним. Люди от государства помощь получают, лес завозят, хаты себе строят, а Степан выкопал землянку возле пепелища да и сидит в ней, как барсук. Ну, сперва думали, что человек средств не имеет, чтоб построиться, — все в войну потерял. А потом, как колхоз у нас организовался, так председатель его вызвал, говорит — бригадой построим тебе хату, а там понемногу из трудодней за нее будем вычитать. Но Степан — ни в какую. Уперся, как пень. Не хочет — и конец!.. «На другом месте, говорит, хату себе поставлю». — «Да зачем тебе, добрый человек, другое место? — говорит ему председатель. — У тебя тут и сад, и колодец…» А Степан на своем стоит. Тогда председатель ему: «Ладно, если уж ты так хочешь, поставим тебе хату в другом месте. Говори, где желаешь: в селе или над речкой?» А Степан ему и отвечает: «Сейчас не нужно, я еще четыре года обожду…»

— Это почему так? — не выдержал старик.

— Он об том не говорил, — ответил Федор. — То уж жинка его слух разнесла. Проходила, значит, какая-то ворожка через село да и зашла к ним. «Слыхала, говорит, хозяин, что ты горел четыре раза. Это такое место у тебя заклятое… Еще тут построишь, еще гореть будешь. А нужно тебе на другом месте хату ставить. И то, смотри, не сразу, а четыре года подождать должен, только тогда и переходить…» Вот и поверил ей Степан. Сидит теперь в землянке своей, ждет, пока годы эти пройдут…

— А вы что ж там думаете? — сердито спросил мужчина с хриплым голосом.

— А что мы можем сделать? — обиделся Федор. — Дураку ума не прибавишь…

— А я б сделал, — уже спокойнее сказал его собеседник. — Будь я председателем вашим, на том самом месте хату Степану построил бы. Построил бы и сказал: «Если еще сгорит, я сам возмещу тебе убыток». Вот как. И ворожкам тогда перестанут верить…

— А если Степан сам подожгет? — спросил старик.

Все засмеялись. Не смеялся только обладатель хриплого голоса. Погасив самокрутку, он твердо сказал: