Шрифт:
— Так нельзя, Нина! — возмущается Оля. — Так ты до смерти будешь топтаться на одном месте! Вот я Ивану Дмитриевичу скажу…
— Нет, нет, не нужно! — быстро перебивает ее Нина. — Сегодня же начну.
— Давай сюда учебник, — вот он. Я буду отмечать тебе задание на каждый день, — настаивает Оля.
Нина не возражает. Может быть, в самом деле так будет лучше.
Оля берет в руки объемистую книгу и перебрасывает сразу около сорока страниц.
— Это на один день? — пугается Нина.
— До завтра.
— Нет, я не смогу столько…
Подумав, Оля уменьшает задание на несколько страниц.
— Знаешь, Оля, нелегко начинать учиться таким, как я, — беря у нее из рук книгу, говорит Нина.
— Но нужно же когда-нибудь начать!
— Да, нужно…
И снова привычно сжимает сердце тоска об утраченной юности: о том, что она уже не сможет так беспечно, как вся студенческая молодежь, бродить по зеленым аллейкам институтского парка, посещать все лекции, жить в общежитии; просиживать до поздней ночи над конспектами, а потом идти встречать солнце; делать тысячи веселых глупостей, которые веселы именно тем, что это глупости; о том, что уже не сможет смотреть на жизнь, как на ласковую мать, которая всегда отдает все лучшее тебе, а худшее оставляет для себя; не сможет быть беззаботно, беспричинно счастливой — счастливой ощущением своего юного, будто невесомого тела, нецелованных губ, блестящих глаз, горячего румянца на щеках…
— О чем ты думаешь, Ниночка? — осторожно трогает ее за руку Оля.
— Ничего, я так… Просто так, — вяло улыбается Нина. — Оля, ты очень любишь Игоря?
Оля молча кивает головой, и лицо ее расцветает счастливой улыбкой.
— Люби его, Оля, — с неожиданными слезами в голосе говорит Нина. — Да, люби! Крепко люби!..
VIII
До обеда они никуда не выходили, хоть Яков и предлагал пойти прогуляться. Валя хотела дождаться Надежду Григорьевну и Вадика.
— В выходной день мы всегда вместе садимся к столу. И Вадик привык обедать с мамой…
«Мама…» Как странно слышать, что Валю кто-то называет мамой!
— Я много мечтал о нашей встрече, Валюша, — говорит Яков, а Валя, подперев ладонью мягко очерченный подбородок, задумчиво смотрит на него. Ему кажется, что Валя все время чего-то ищет в нем, чего-то от него ждет, и Яков хочет быть правдивым с ней, хоть это не так легко. — Просто удивительно, но я почти не вспоминал тебя все эти годы, пока не получил твоего письма. А теперь мне кажется, что я всегда только и думал о тебе… И то, что я тебе в первом своем письме написал, было лишь тысячной долей того, что переполняло меня тогда. А потом твои письма…
Он вспоминает последние Валины письма и нерешительно смотрит на нее.
— Валя, ты не рассердишься, если я о чем-то спрошу тебя?
— Спрашивай, Яша. — Облокотившись на стол обеими руками, Валя мечтательно говорит: — Знаешь, мне сейчас очень хорошо — сидеть так, смотреть на тебя, слушать тебя. Так уютно-уютно на душе…
Он благодарно усмехается и уже смелее спрашивает:
— Валя, скажи мне, почему ты писала мне такие скупые письма?
— Скупые? — переспрашивает она. — Знаешь, Яша, я все письма тебе писала за этим столом. Этой ручкой, — взяла она в руки тоненькую ручку, — на этой бумаге… Сидела там, где ты сейчас сидишь, и думала. Я много думала, Яша… Никто мне не мешал, так как я садилась к столу, когда мама и Вадик уже спали. Было тихо-тихо, и я была только с тобой, и каждая написанная фраза звучала для меня так, будто я произносила ее вслух… Я очень любила разговаривать с тобой, Яша!
Валя слегка разглаживает рукой скатерть, потом начинает водить по ней пальцем, ласково глядя на него.
— Что бы со мной ни случилось, я всегда буду вспоминать эти часы, — продолжает она. — Хоть иногда у меня было не так уж легко на душе… Знаешь, Яша, то, что прожито нами за эти десять лет, не сбросишь с себя, как изношенное платье, не вычеркнешь из жизни… И вот часто я думала: ну хорошо, ты одна, тебе никто не связывает руки, а у него — жена. Ведь она тоже живой человек! Я не знала тогда, что вы не живете вместе и что судились, — быстро прибавляет Валя. — Но… хоть бы и знала, не смогла бы, пожалуй, думать иначе. Я думала: у него жена, дети… Каково будет им, если ты заберешь у них того, кто для них дороже всех в мире? Нет, Яша, я вовсе не собираюсь упрекать тебя! Сейчас мне кажется, что ты поступил так, как должен был поступить. Ты не мог больше так жить — и кто осудит тебя? Но у меня несколько иное положение, хоть я тоже, может быть, имею право на счастье…
Лицо ее печально, и Якова тоже охватывает грусть, и ему уже хочется, чтобы Валя замолчала и только водила пальцем по скатерти, чертя на ней какие-то таинственные знаки, которые не прочесть ни ей, ни ему.
— Яша, — отрывает она взгляд от стола. — Я тоже хочу у тебя кое-что спросить. Но ты тоже не сердись на меня…
— Разве я могу на тебя сердиться, Валюша?
— У тебя есть фотография твоей жены?
Этот неожиданный вопрос явно неприятен Якову.
— Я все вернул ей, — холодно отвечает он. — И… зачем она тебе?
— Я хотела бы посмотреть на нее…
И немного погодя, устремив взгляд куда-то в сторону, Валя снова спрашивает:
— Она… очень красивая?
— Вот мы и ревнуем! — засмеялся Яков, а Валя сердито вспыхнула. — Ну, не сердись, Валюша, я пошутил… Ты для меня сейчас красивее всех женщин на свете!
— Ты это так говоришь, словно хочешь утешить меня, — с горечью усмехается Валя.
— Ну, давай не будем ссориться, — он берет ее теплую руку в свою. — Ведь это наш день, Валя!
— Да, наш, — покорно соглашается она. — И мы пойдем сегодня за город… А помнишь, как мы когда-то ходили за город? Ты, я и Наташа?