— Так, — не зная, как реагировать на сказанное, протянул Григорий. — Безусловно, спасая мужа и имущество, она тащила на себе что-то тяжелое, наверное, и падала, ушибалась, царапала себя. Старая женщина, что вы хотите.

— Может, — согласился врач. — Но это все у нее заживет в домашних условиях. Здесь нужны только время и чуткий уход. Пусть недельки с две побольше спит, хорошо питается и гуляет на свежем воздухе.

В кабинет заглянула женщина в белом халате.

— Можно?

— Заходите, — разрешил врач и встал из-за стола, протягивая Григорию руку для прощания. — Извините, у нас здесь спешные дела. Еще вопросы есть?

— Есть, — заторопился Григорий. — Кто отвезет… Игоря Свиридовича в область?

— Как раз, когда вы зашли, я договаривался c ожоговым центром областной больницы. Они согласны его принять.

— Спасибо. А кто отвезет его?

— А, — врач ударил себя по лбу. — Мы, конечно. Извините, я не понял вопроса. Уже сегодня он будет там, вечером можете посетить его. До свидания.

Любовь Петровна сидела на лавочке у входа в больницу. Вид у нее был жалкий: прежде всего бросался в глаза накинутый поверх бинтов, намотанных вокруг головы, грязный от копоти платок; сравнительно чистая одежда была ужасно измята, на руках и ногах виднелись многочисленные бинты, пластыри и места, просто обработанные зеленкой, ступни ног — босые.

Честно говоря, Григория просто мало била жизнь, или полученные уроки не шли ему в прок. Вот вчера вечером рассказала Татьяна, что на них может быть осуществлено нападение, сказала, что готовится к отпору бандитам, а он слушал и не представлял, что это на самом деле может произойти. Будто она ему сказку читала. А когда увидел утром, что у них произошло, — растерялся, как последний слюнтяй. Сколько же еще можно его учить?

Или вот с Огневыми. Сам же сказал, что они ему нравятся, что он хотел бы им помочь, что беспокоится о них, так как они напоминают ему родителей, а когда случилось несчастье, — обо всем забыл. Хорошо, что хотя бы вспомнил теперь слова, сказанные недавно Татьяной: «Та поговорка, что человек должен родить ребенка, выстроить дом и посадить дерево, является неполной. А от этого усечения — почти аморальной». «Почему?» — спросил удивленный Григорий, который не привык подвергать сомнениям и обдумывать общеизвестные истины, ибо фактически не владел привычкой размышлять о жизни. «Потому что человек еще должен досмотреть своих родителей, и, может, это — первейшая и главнейшая обязанность, так как именно она делает его человеком». Да! И прибавила задумчиво: «А у меня родителей нет. Значит, мне суждено кого-то другого досмотреть. Так почему бы не их?». Он еще тогда радовался, что она решила пригласить Огневых пожить в ее доме. А теперь ни о чем не позаботился бы, если бы не увидел Любовь Петровну в таком плачевном состоянии. Ну куда она, выйдя отсюда, подалась бы, бедная? Ужас! Григория аж в пот бросило от собственного тупоумия.

— А чего мы загрустили? — обратился он к Любови Петровне на манер врача, касаясь ее руки. — Садитесь быстро в машину и поехали домой.

— Какой дом? — заплакала женщина. — Там даже сарая не осталось. Все сожгли, изверги. Даже мои травы. А я ж их так тщательно собирала и сушила, так старалась! Что же я теперь буду делать…

— Поехали, поехали! Забудьте о том селе. У нас, слава Бог, есть для вас запасной вариант. С сегодняшнего дня будете жить в Славгороде, в Танином доме. Мы с ней вам удобства там устроим. И будет все, как в лучших домах, — с легким сердцем говорил Григорий, радуясь, что у него такая замечательная жена и что он может выручить из беды таких прекрасных людей, как эти Огневы. — Сейчас мы заедем к нам, просмотрим всю одежду, что осталась от моих родителей. Может, вам что-то на первой поре подойдет, так возьмете. А потом все, что надо, наживем. К счастью, все живы остались. Это главное.

— Спасибо, — откликнулась женщина. — Мы в долгу не останемся. Мне бы только Игоря на ноги поставить. А там мы вас не будем стеснять.

— Даже не думайте об этом! Вот живите, как возле своих людей, и все. Да вам об этом лучше моя Татьяна объяснит. У нее целая теория есть о судьбе, человеческом назначении и все такое. Я в этих материях не разбираюсь. Но от себя мы вас никуда не отпустим. Это наше окончательное решение.

— А ты же чей будешь, Гриша? — вдруг спросила Любовь Петровна.

— Я? — Григорий из неожиданности оглянулся на собеседницу, что сидела сзади. — Моя фамилия Летюк, это отцова, а мамина девичья — Куропат.

— Летюк… — повторила Любовь Петровна. — Не знаю… Может, он нездешний?

— Ага, — Григорий улыбнулся. — Мама с ним познакомилась, когда он был солдатом срочной службы. Их присылали в наш колхоз на сбор урожая. А родом он с запада.

— А мама твоя в девичестве очень красивой была, веселой, подельчивой. Все возле дома новые сорта цветов разводила и с людьми семенами и корешками делилась. Тогда это здесь было новинкой, и все удивлялись, откуда оно у нее.

— Разве вы ее знали? Вы же приезжие.

— Нет, не знала, — уже суше ответила Любовь Петровна. — Люди рассказывали.

Отцвел жасмин, а за ним и липа — отшумела мятущаяся пора, лето возмужало, загрустило, потемнело лицом и принялось выхаживать урожаи. Уже не бродил по миру пьянящий духовитый воздух и не будоражил души людей. Разве кто-то из них выбирался на выходные дни на природу, то там еще успевал подышать ароматом цветущих маслин — последним приветом весны. Успокоилось буйство благоухания, улеглось. А дальше оставалось утешаться только разнообразием тех звуков, которые тоже являются украшением природы: ночными криками коростеля, цокотом сороки, стонами филина, соловьиным пением и высвистами скворцов. И все — лето поворачивало к осени, начинало сокращать дни. Хотя солнце еще этому сопротивлялось и пекло невыносимо, но все чаще приходилось ему рано закатываться за горизонт и разгонять на рассвете все более густой мрак.

Обходя преграды июльской жары, к людям незаметно подступала грусть прощания, которая глобально охватит их осенью. Игорь Свиридович, очевидно, был настоящим дитятей природы и ощущал, что за сокращением дня кроется что-то большее, грандиознее и драматичнее простого старения лета. Он угнетенно сидел на кровати, раздумывая о своей будущей жизни на новом месте — скоро лечение закончится, время собираться домой. Домой… Где он, его дом?

Глеб Евгеньевич, сосед по палате, посмотрел на своего товарища по несчастью и вздохнул — он знал историю болезни этого человека и сочувствовал ему в потере жилья, поэтому решился прервать эту трудную задумчивость и легко толкнув его в плечо.