Шрифт:
– Как пришла?..
– Босая… Все ноженьки-то посбила, – захлюпала Галина Петровна.
– Сбегла, что ли? А дети?..
– Померли.
Невестка заплакала, а Гаврилу Матвеевича словно бы шибануло со свету да в темень, застило глаза бедой, не давая и продыху. Он зашатался, шаркнул головой по потолку, и пригнулся. Вот и пришла беда, отворяй ворота.
Что делать-то? Ума не теряй. Это самое и надо, собирал он себя, сжимая кулаки. От кулаков и разум вернулся, повелел дальше думать, а прежде поопасаться.
– Когда пришла?
– Ночью. В баньке отсиживалась.
Во-о-от почему показалось, что спичкой чиркали, вспомнил он тот огонёк, подсказавший мысль Ольге Сергеевне проверить баньку. А он-то возомнил… Ах ты, мать моя, богомолка! Весь позор его видели, понял он, и тут же отбросил свои догадки как пустяшные рядом с той бедой, какая пришла в его дом вместе со второй невесткой Леонтиной Барыцкой, переименованной ими в Леночку и прозванной панычкой. Вспомнились её глаза светло-синие, как цветки цикория в пшеничке. Увидел на миг, как она прижималась к Коленьке и, глядя на него снизу вверх, то вновь взглядывая на свекра, говорила, что любит мужа и пойдет с ним в отруб.
– Панычка-Леночка, мужицкая жизнь – каторга, – предупреждал Гаврила Матвеевич невестку и радовался в душе той её решимости, с какой она стояла за свою жизнь с его сыном, хотя и продолжал стращать. – А пойти на отделение в отруб – каторга вдвойне. Ты смекни: тут занемогла – Галинка подсобит, и я вам помощник. А в отрубе да в лесу человечьего голоса не услышишь, разве лишь волчий вой.
– Пойду на каторгу, – вновь взглянула она на его сына так осиянно, что у Гаврилы Матвеевича не осталось сомнений, что такая пойдет и всё выдюжит.
Вот и пошла в отруб, и на каторгу, сокрушенно кивал дед своим мыслям. Спохватился:
– Кому сказала?
– Василиса её привела.
– А она?
– Не маленькая, чать.
– Пусть Настюху спроводит из дома – к сватьям, что ли. Или с Костиком отправь их в Екатериновку, к Матрене. Да с ночёвкой пусть, – говорил Гаврила Матвеевич так решительно, что Галине оставалось только принимать приказы и согласно кивать.
– Где Леночка?
– В подполе укрыли. Спит.
– Ну пусть спит пока, а я подумаю.
Мимо Галины он вышел из курятника – помятый, взлохмаченный, с сенным сором в волосах и на одежде; прошёлся по двору, правя порядок, – поднял и отнес к завалинке опрокинутые табуретки, подобрал стакан и поставил на подоконник.
За приоткрытой створкой увидел Василису. Она оглянулась на спящую дочку и вопрошающе уставилась на деда, зашевелила губами, и показала цальцем вниз, в полуподвал, где спит панычка – Леночка. Дед кивнул – мол, знаю, ткнул пальцем себе в губы, напомнив, чтобы молчала, да ещё потряс им так, что Василиса обиженно надула губы. А нечего дуться, известная сорока. И шепнул ей:
– Дай-ка рушник, помыться схожу.
Искупаться направился за село, чтобы подольше побыть одному. А думать-то чего – все ясно. Куда ни кинь, всюду клин – либо сума, либо тюрьма.
Зов судьбы
Панычку-Лену сын выглядел, вернувшись со службы в Красной Армии.
Приехал он из Туркестана жёлтый, худой да хромой – в бою с басмачами был подстрелен, а потому и комиссован после госпиталя. Неделю не выходил из дома, отлёживаясь то на печи, то на лавке, а тут узнал, что отец едет на мельницу, и засобирался: «С тобой поеду, батя». И как ни отговаривал его Гаврила Матвеевич, пугая мартовским сырым холодом, сын словно не слышал его. Надел подшитые валенки, натянул шинельку, нахлобучил богатырку с матерчатой звездой и, постукивая палочкой, вышел из дома. Едем!
«Видать, судьба звала», – подумал Гаврила Матвеевич, вспоминая тот день.
Приехали на мельницу в розвальнях и на пустом дворе увидели её – сидит на санках девчонка, завернувшись от ветра в рогожу, да такая белая да синеглазая, как ромашки-васильки в кульке. Спрыгнув с саней, Гаврила Матвеевич прошёл было мимо, отметив, что знобит девку, а сын отогнул полу тулупа и позвал её:
– Иди сюда, нагреешься.
Сказал просто, как родне. И смотрел на неё без хитростей, с сочувствием и заботой в глазах. Девчонка опешила от такого предложения и домашнего тона, каким были сказаны слова, смотрела во все глаза на краснозвездного парня, не зная, как быть. И отказаться не могла, уж больно прозябла на ветру в своём тощеньком пальтишке под рогожным мешком, и пойти под тулуп, так вот враз, не смела: не принято, неудобно.
– Рогожа не одёжа. Погрейся, дочка, – приказал Гаврила Матвеевич, поторопив кивком.
Глянув на него, девчина сбросила с плеч рогожу, которой защищалась от ветра, и на корточках полезла на сани под распахнутый Николаем тулуп. Гаврила Матвеевич пошел дальше к мукомольной, дивясь на сынка: гляди, какой жалельщик стал.
А сейчас, шагая огородами к реке, думал: может, и не было б у них такой судьбы, не будь этого тулупа. И погрелись-то вдвоём чуток. Ну, сколько там времени прошло, пока уладил пустяшный спор и молол мешок пшеницы.