Перед воротами в мукомольную смешно топтались мельник Архип Цициров, толстомордый, в обсыпанной мукой меховой безрукавке, отчего казался ещё и пузатым, – он прикрывал вделанную в ворота дверь, – и пан Игнацкий, приблудший в их волость поляк. Девка-то, панова дочка, сообразил Гаврила Матвеевич, поднимаясь по бревенчатому въезду и с интересом глядя, как тощий очкастый полячек в обвисшей шляпе и потрепанном длиннополом пальто всё время кланялся Цицирову, а сам норовил протащить в дверь какой-то мешок, переставляя его с одной стороны на другую, стараясь обогнуть мельника. Архип покачивался, закрывая собой проход, и, в усмешке кривя рот, отказывал ему:

– Не! И не проси.

– Вам будет выгода. Большой процент, – шептал пан Игнацкий, размахивая перед лицом мельника рукой в рваной перчатке, из которой незащищенно торчал бледно-розовый скрюченный палец.

– Здорово, мужики! – легко подступил к ним Гаврила Матвеевич. – Об чём сыр-бор горит?

– Да ты послухай только, – кивнул Архип на смущённо притихшего полячка. – Опилки велит молоть. Слыхал? Проценты сулит. Говорит, тыщи огребать будем.

– Это коммерческая тайна, – сдавленно напомнил пан Игнацкий, укоризненно поглядев на мельника, но тот не застыдился.

– А мне плевать на твою коммерцию. Ишь, нашёлся, дырявый коммерсант. Много таких ходит…

– Так не можно говорить, – протестующе заговорил пан Игнацкий, резко вскинул голову с загоревшимися глазами. Обвисшие поля его шляпы от рывка шлепнули по сморщенным, не раз обмерзавшим ушам, но и голодная нищета, видел Гаврила Матвеевич, не сломила его гордый дух. Сцепившись с мельником, не поддавался на грубость и всё старался довести его до понимания выгоды. – Я сделал догадку. Польза всем – тебе, тебе… Мякину дают скоту – так?

– Запариваем и даём, – кивнул Гаврила Матвеевич.

– Мякина – клетчатка, то есть то же дерево, – запустил руку в горловину мешка пан Игнацкий и вынул горсть опилок и мякины – избитые молотилкой остатки хлебных колосьев, – протянул её Гавриле Матвеевичу. Тот принял на ладонь и задумчиво ворошил пальцем смесь, отделяя побитые зернышки.

– А ведь верно размыслил полячек-то, – кивнул Цицерову. – Весной коровы вон как веники едят, только дай. Ветки-то – и есть дерево.

– Вот, вот! – обрадованно задёргался пан Игнацкий, порываясь благодарно тронуть Гаврилу Матвеевича и стыдясь этого жеста. – Я дал размолотые ветки, то есть муку из них. Скот ест, я молол на ручной мельнице. Теперь надо здесь.

– Жернова портить ради тебя…

– Как их попортишь, когда меж камней опилки да мякина пойдут, – заметил Гаврила Матвеевич.

– А не пойдут как… Чать, не зерно, чтоб само сыпалось.

– Палкой протолкнёшь. Сиди да шуруй. Забогатеешь с компаньоном, – говорил Гаврила Матвеевич, с удивлением следя, как по-мышиному забегали мельниковы глазки, будто ему невтерпёж было удрать от них с добычей. Подумал, ведь этот живоглот, как пить дать, обманет панка и дело загубит, а потому, глянув на пана Игнация, добавил вроде как с завистью. – А наш Фома не без ума. Повезло тебе, Архип. Береги его. Умная голова сто голов кормит. А как сделаете муку из опилок, вам будет благодарность от товарища Троцкого и послабление от налогов.

– Ишь, щедр на чужое… Заимей мельницу, да мели на ней хоть песок – может, тоже мука будет. Орден получишь. А я из-за голодранцев жернова крошить не буду.

– Ну, кому Бог ума не дал, тому кузнец не прикует.

Мельник озлился, покраснел и готов был разразиться матом, но убоялся – драчуна Гаврилу сызмальства боялась вся округа. И только покривился.

– Ага, тебе его весь приковали.

– Тогда слушай, когда в твою пользу говорят, – улыбался Гаврила Матвеевич, не поддаваясь на злость Архипа.

– Панове, не надо спорить, – заговорил пан Игнаций, – Всё сделаем хорошо. Я продумал, тёр на камнях… Есть мой секрет… Если пан Архип согласится на процент, я всё сделаю. Совсем немного… Вы понимаете, надо кормить дочь, как-то жить… А я придумывал, это работа… Я буду хорошо помогать пану Архипу.

– Какой процент? – набычился Архип, уставясь на пана Игнация.

Гаврила Матвеевич понял, что дело сладил, дальше пусть сами торгуются, и побежал за мешком зерна, чтоб быстрее отмолоться. Забирая его, потеснил молодежь, укрывшуюся тулупом с головой.

– Ну-тка…

– Батя, с кем воевал? – спросил Николай, выглянув из ворота тулупа, и рядом с его лицом блеснули васильки девичьего личика.

– А нам хошь с кем подраться, лишь бы погреться.

С мешком на плече, как с малой торбочкой, он побежал на мельницу, улыбаясь про себя: «А мой раненый не промах парень. Враз девку под бок усадил и улыбаться заставил. Такой долго в холостых не проходит, готовься, отец, к свадьбе».

Возвращались с мельницы неторопясь. Гаврила Матвеевич лежал на сене полубоком, привалясь к головкам саней, а сын устроился на задке. Облокотясь на мешок с мукой и вытягивая из ворота тулупа тощую шею он крутил головой, оглядываясь окрест, широкими ноздрями жадно тянул воздух, в котором уже слышались запахи скорой весны. Лицо его порозовело, видел Гаврила Матвеевич, и глаза после шептаний с девчонкой ожили и засветились. И ещё заметил отец, пробудилась в сыне улыбка. Вдруг отведёт взгляд в сторону, всмотрится в бель полей с редкими, тут и там чернеющими купами ветел и осокорей, или прищурится на солнце и так это робко улыбнётся, словно научаясь этому сызнова. Вдруг стал расспрашивать про пана Игнация – откуда появился здесь, что за личность такая.