А друзья проявляли гибкость. Адаптировались, подстраивались.

И вдруг оказывалось, что мы уже смотрим в разные стороны. Они по ветру, а я совсем не туда.

Я не смог стать флюгером.

Я был компас, упорно показывающий на Север, даже если меня встряхивали, стучали по крышке молотком и подкладывали магнит. Порой было больно, страшно и одиноко, но я не мог показывать НЕ на Север.

«Я же компас, мать вашу так, я не могу по-другому! — с горечью думал я. — Каждой клеточкой чувствую, где находится этот гребанный Север, и тянусь туда до тех пор, пока есть, чем тянуться».

Кто-то кратковременно любил меня за это, отдавая дань прямоте, кто-то ненавидел за то, что бросаю вызов в лицо всему их заслуженному благополучию. Но это ничего не меняло и не могло поменять.

Грёбанная моделька фрегата, которая хочет увидеть море!

…чего его бы ей это не стоило.

Дни и ночи летели, наполненные людьми и событиями. Я был погружен в кучу дел на работе — переделывал сайт компании, вникал в корпоративную бухгалтерию, управлял подрядчиками и встречался с клиентами на предмет оплаты выставленных счетов. Бурная деятельность не оставляла шансов посторонним грустным мыслям появиться у меня в голове. После работы я тоже не оставался в одиночестве: в те вечера, которые не были заняты пробежками по питейным заведениям с Ваней, встречался с девушками с сайта знакомств.

Они были разные. Попадались весёлые и говорливые, но легкомысленные.

«А ещё я люблю…», — говорили они.

Попадались циничные, знающие себе и другим цену, с одного рентгеновского взгляда просвечивающие мужчину насквозь до самого дна его кошелька, и не делающие ни шага без собственной выгоды.

«А чем ты занимаешься?» — говорили эти.

Были такие, кто мучительно хотел выйти замуж за любого более или менее адекватного мужчину.

«Мой папа — генерал милиции, и если мы поженимся, сразу купит нам трёхкомнатную квартиру в центре, а тебе подарит машину», — предложила крепко сбитая девушка. У неё был ребёнок от первого брака и чёрный пояс по тайквондо.

Всех их я водил в рестораны, приглашал на концерты своей группы, гулял по Москве и беседовал, пытаясь найти ту, ради которой захочется забыть обо всём. Ту, в которую я бы смог влюбиться.

Но такой среди них не было.

В один из осенних пятничных вечеров, настрочив массовый шмат уведомлений о том, что «Леонарды Ди Каприо хороши в это время года», я собирал телефонные номера и обратил внимание на рыженькую девушку с хорошей фигурой и приятной улыбкой. В переписке она лаконична. Мы договорились встретиться на следующий день.

– Пойду, завтра на свидание, — поделился я с братом. Он сидел в своей комнате какой-то непривычно поникший.

– Присоединишься? — показал он на бутылку дешевого коньяка на компьютерном столе.

Я не отказался. Чем больше пустела бутылка, тем серьезнее становились наши разговоры. В определенный момент воцарилась долгая пауза. Мы думали каждый о чем-то своем.

– Не так как-то мы живём, — сказал Дима, затягиваясь сигаретой.

«Рождество наступило. В подвале темно… — хрипел из компьютерных колонок Шевчук — Сколько душ погубилонапротив окно? Я забыл, что в природееще что-то есть. Шестого приняли роды — без шести минут шесть…»

Лицо брата исказилось.

– Паш, а ведь сколько их там погибло. За Россию погибли, а не за шмотки, и не за тачки. Все самые лучшие там остались! Чистые!

Щека брата как-то неловко дернулась, он судорожно затянулся сигаретой и отвернулся. Упершись левой рукой в лоб, он вдруг согнулся и вдруг затрясся в немых рыданиях. Его плечи как-то смешно ходили ходуном, а голова впечаталась в чашу подставленной ладони.

Я вдруг почувствовал себя очень беспомощно. Неловко похлопывал его по спине и бормотал что-то вроде «Дим, хорош…ну, ладн… Дим…хорош». А он уже рыдал в голос, взахлёб, стыдясь, отворачиваясь, размазывая слюни и сопли по покрасневшему лицу.

Я понимал его.

Это была эмпатия высшего порядка. Он плакал не только и не столько об этих неизвестных русских солдатах, принявших мученическую смерть на клочке земли, который так никогда и не стал частью России. Он плакал о всем том хорошем и честном, что ушло вместе с Прошлым. Он плакал о детстве и о том, что это не он погиб от пули плечом к плечу с Настоящими Людьми, что остался и гнил заживо в этом бессмысленном, затхлом, жалком и бездушном Обществе.

О, я его прекрасно понимал!

И чувствовал себя ужасно… Легко обнять и утешить слабого человека… Плачущую женщину, но как утешить человека сильного?

А за окном начался настоящий снегопад. Снег валил щедрыми пушистыми хлопьями. Невинными и величественными. Миллиардами нетронутых стерильных снежинок укрывал всю грязь и зло, в которую стоптался, скомкался наш мерзкий подлунный мир. Брат, уткнувшись мокрым от слез лбом в свои пятнистые от въевшейсяся автомобильной краски ладони, перестал всхлипывать и только тяжело и глубоко вздохнул, как дышат старые собаки в предчувствии близкой смерти…