–  Ящер! Не надо!..
– Поэль рыдал уже в голос.

Я отвернулся, пряча пистолет. Тошно в таких стрелять. Никакого азарта. Одним глазом я подмигнул своему начальнику охраны, и Ганс с бедра ударил из автомата по дереву. Рыдания оборвались. Обернувшись, я увидел обвисшего на веревках Поэля.

–  Вот и ладненько, - пробормотал я, хотя ладненько вовсе не было. Не сказал нам этот паршивец ничего. Не раскололся, партизан этакий! И означало это одно: держали его на крючке крепко - куда крепче, чем мы могли предположить. Может, судьбой семьи запугали, может, чем-нибудь еще. Имей мы время, покопались бы основательнее, но в том-то и заключалась закавыка, что с противником мы, по всей видимости, столкнулись серьезным, стало быть, и медлить не имели ни малейшей возможности. На великанов нападают первыми. Иначе они наступают и давят. Голыми пятками.

Я обернулся к Гансу.

–  Автоматик пусть Флоп оставит этим, а Поэлю в карманчик аккуратненько засунь пушку, что передал наш золотопогонный друг.

Ганс с готовностью кивнул. Его парни уже сбрасывали в яму тела. Поэля мы намеревались оставить у дерева. Пунктов намеченного сценария следовало придерживаться по возможности строго.

–  И пусть поглядят вокруг внимательно. Чтоб никаких следов! Если кто покурил или помочился, заставь скушать все со снегом.

О подобных вещах Ганс тоже прекрасно знал. Мы, конечно, не Европа, однако и у нас, если захотят, запросто сумеют припереть к стенке каким-нибудь молекулярным анализом. Отпечатки пальчиков, микрочастицы и все такое…

Направляясь к машине, я видел, как парни в масках волокут подобие широких граблей. Сцена была сыграна, улики тщательно заметались.

Закат алел слева, а справа, мглистые, с проплешинами снежных островков, проносились пашни. Голые пучки кустов, курганы из строительного хлама, деревья, на таковые уже мало похожие, вызывающие чувство вроде той жалостливой брезгливости, что испытывают прохожие к оккупировавшим улицы попрошайкам.

Один из наших голландских партнеров как-то признался, что Россия воспринимается им, как страна двухцветная. Тогда он имел в виду тот неласковый факт, что наше цветовосприятие даже у детей на порядок ниже, чем у европейских киндеров. Выросшие среди серых катакомб, истинной палитры мы, дескать, не ведали и не ведаем. Только позднее я додумался, что мы и по духу близки к этой чертовой двухцветности. Верим в белое и ненавидим черное. Потому и христианство наше куда более суровое, нежели гибкое и щадящее католичество. Другое дело, что никто с уверенностью не скажет, плохо это или хорошо. Сложно про мир однозначно высказываться. Скверный ли, не очень, но он, этот мир, существует, и с фактом этим надо либо считаться, либо экстренно сходить с ума. Впрочем, имеются и промежуточные варианты, потому как можно ещё стать прожженным циником, можно зажить жизнью глухаря.или страуса, а можно стать Ящером…

Рация пискнула, когда мы уже катили по Шкловскому шоссе.

–  Слушаю, - Ганс поднес микрофон к губам.
– Кто там еще?

В эфире царило молчание.

–  Странно. Мне показалось, что нас вызывают.
– Ганс переключил рацию на передачу.
– Але, Флоп! Ты слышишь меня? Как там у вас дела?

На этот раз я тоже повернул голову. Эфир про должал безмолвствовать. Озабоченно взглянув на меня, начальник охраны нахмурился.

–  Что за хренотень? Может, рация отказала?

–  Проверить проще простого, - я взял у него из рук плоскую трубку.
– Вызываем идущую за нами машину - и все само собой выясняется! Если отзовутся, то порядок!

Но порядка не получилось. Раньше чем я поднес рацию к уху, динамик зашуршал, и по спине моей пробежал знакомый холодок. Это был тот самый вздох, что удалось записать Августу. Тот, кто держал в руках переговорное устройство Флопа, бригадира оставленных на месте могильщиков, ничего не говорил. Он только дышал, и вздохи эти вновь напоминали приглушенный рык.

–  В чем дело, босс?

–  Разворачиваемся!
– я швырнул трубку на сиденье, но тут же снова подхватил её.
– Эй, ты! Трюкач дешевый! Сделай одолжение, дождись меня. Поверь, у нас будет с тобой славный разговор!

Водитель притормаживал, разворачивая машину. Ганс глядел на меня озадаченно.

–  Мы возвращаемся?

–  Да! Возникла проблемка. Эта сука уже там, на поляне!

–  Какая сука?

–  Та самая, что садилась к Поэлю в машину.

–  Откуда он там взялся?

–  Сколько у нас людей?
– рявкнул я вместо ответа.

–  В каком смысле?

–  В смысле - прямо сейчас!

–  Ну… Морячков Дина мы отпустили к «Харбину». утюг тоже там. В машине сопровождения пятеро, ещё трое с Флопом…

–  Нет больше Флопа, - я скрипнул зубами.
– Пусть парни готовят оружие. Все, что есть под рукой!..

…«Парни» стояли, ощетинившись стволами, и трясло их точно так же, как меня и Ганса. Трое ребят Флопа, словно елочные украшения, висели на ветках того самого дуба, к которому совсем недавно был привязан Поэль. Сам Флоп, мирно сложив на животе руки, лежал на дне выкопанной могильщиками ямы. На груди у него покоилась рация - та самая, которой совсем недавно воспользовался некто. Ни Поэля, ни его телохранителей на поляне уже не было. Не было и машины, доставившей их сюда. «Тойота» бригадира весело догорала на отдалении, и огненные блики перебивали мертвящий свет фар, делая лица повешенных переменчиво зловещими.

–  На все про все у этих тварей было не более пятнадцати минут, - заикаясь, проговорил Ганс.

Я сосредоточенно кивнул. Все-таки профессионалом он был неплохим, соображал быстро и в нужном направлении. Покосившись на часы, я нахмурился. В самом деле! Успеть укокошить четверых - причем троих из них вздернуть на высоченное Дерево, а после убрать лишние тела, отвязать Поэля и удрать - на это способны были только отъявленные шустряки.

–  Куда они могли скрыться?
– тихо спросил я. Вопрос заставил Ганса встряхнуться.