–  И пожурчал бы. Только сдается мне, ты о них больше наслышан, чем я, - Костиков тоже перешел на «ты».
– Как пить дать, наслышан, - потому и мечешься, как угорелый. Прищемили тебя. Ящер, хвост, на мозоль любимую наступили, вот ты и начал месить кулаками воздух.

–  Продолжай!

–  А что продолжать, - Костиков раздраженно пожал плечами.
– генеральчик-то покойный от безопасности - тоже твоих рук дело, а это куда как серьезно!

–  Что за фантазии! Причем тут я?

–  Не юли! Притянуть мы тебя, конечно, не притянем, улик нет, да только стоит ли отпираться? Свои же люди! Твоих ребят у «Южного» в окрошку посекли, вот ты и подписал мужичку смертный приговор. Так сказать, за подлую измену: И все бы ничего, да только нестыковочка имеется в деле! Маленькая такая! С изюмину.

–  Что ещё за изюмина?

–  Изюмина такая, что не сдавал тебя любимый генерал! Преданность хранил до гробовой доски.

–  Не понял!

–  А ты попробуй понять! Кто тебя долбал в «Южном», вообще никто не знает. Ясно, что не урки. Но и не безопасники - это точно. Последние после гибели генерала вообще всех на уши подняли, в войсковые части запросы не поленились послать, экстренное расследование развернули.
– Костиков сердито сопел.
– Даже гаишников с пристрастием прошерстили.

–  И что?

–  А ничего. Никого и ничего. Не въезжали в город броневики. Ни по одной из дорог. И ОМОН на твоих парней не кидался.

–  А вы?

Капитан фыркнул.
– За свою службу я тоже ручаюсь.

–  Великолепно! Кто же тогда бил по ресторану из пулеметов?

–  А никто. Призраки. Возникли ниоткуда, сделали свое дело и растворились в воздухе.

–  БМП-призраки? Весело!
– я не улыбался.

–  Еще бы! Вот и я, понимаешь, в задумчивости пребываю. Кого ж ты припек до такой степени, что давить тебя начали аж потусторонними силами?
– Костиков вяло ухмыльнулся.
– Может, ты из нацистов скрытных? Обидел какой-нибудь патриотический фронт - вот и мстят, голубчики.

Я поморщился.

–  Бред сивой кобылы!

–  Спасибо за кобылу. Но что мне, простите, ещё предполагать и думать? Кончились мои варианты. Без того негусто было, а после той ноченьки окончательно иссякли. Реальное мягко перешло в ирреальную плоскость, а я, признаться, был материалистом, - таковым, наверное, и помру. Вот и хватаюсь за что ни попадя. Чем не соломинка - национальный вопрос? Его хоть пощупать можно! И, если, к примеру, ваши орлы раздолбали какую-нибудь синагогу или тех же мусульман обидели скабрезным анекдотом, тогда совсем другая история!

–  Бросьте!
– Мы снова были твердо на «вы».
– Ни синагог, ни мусульманских кладбищ я не разорял.

–  Значит, национализм здесь ни при чем?

–  Какой там, к черту, национализм! Пушкин был негром, а Чаплин евреем. После таких примеров только последний идиот двинет в националисты. То есть, если руки чешутся, тогда, конечно! Можно и рубаху на груди рвать, и инородцев клеймить, но, честно говоря, мне это как-то без разницы - за чуб кого-либо дергать или за пейсы.

–  Выходит, опять несостыковочка.
– Костиков вздохнул.
– Никакой вы, к сожалению, не ура-патриот и не нацист. Ростом, так сказать, не вышли.

–  А кто вышел?

–  Вот и я о том же. Кто, черт подери, точит на вас зуб?

Я хмуро уставился в окно. Сказать было нечего.

–  Мда… А ведь я, кажется, был с вами откровенен. И про генерала карманного все честь по чести объяснил, и от ярлыка нациста освободил. Чем порадуете в ответ?

Повернув голову, я встретил взгляд капитана. Глаза, в которые не слишком хотелось заглядывать. Та же безмерная усталость и то же безрадостное ожидание, все знакомо до слез. Точно в зеркало глянул. На самого себя. И не очень было похоже, чтобы он лукавил со мной. Даже гениальный актер на чем-нибудь да споткнется. Костиков действительно говорил правду. Не было у чекистов никакой особой программы, и Васильич накануне своего рывка наверх вряд ли стал бы так рисковать. Был я ему обязан, и он это прекрасно знал. Во всяком случае мог потерпеть ещё какое-то время. Наверняка мог! И уж, конечно, не отважился бы кидать спецназовцев наобум, без надлежащей подготовки, без малейшей гарантии, что я не уйду из «Южного» живым. Не-ет! На такое едва ли он мог бы решиться.

Странно, что все это дошло до меня только теперь. Я ведь почти успокоился! Так просто и заманчиво было списать все на двойную игру Васильича. А он, оказывается, и не играл вовсе - послушно выполнял все мои директивы…

Я до хруста сжал кулаки, нервно передернул плечом. Что же в итоге? Вновь старое разбитое корыто? Возврат на исходные позиции? Очень похоже на то. И снова непонятно, кто и за что меня так не любит. Кинофильм, Поэль, радиошутки, от которых Август лез на потолок - это ведь тоже чья-то работа. Кропотливая и старательная. Плюс к тому новоиспеченные проблемы на таможне, его величество Шошин, коего по сию пору нигде не могут найти. Тоже какая-то мистика. В конец отчаявшийся чинуша готов был даже объявить его в розыск, хотя сам же посылал за ним сопровождающих. Кажется, пропали все разом - И Шошин, и конвой. Но это повалило уже после. Главная карусель пошла раскручиваться ещё до «Харбина». Стало быть, происки американцев можно с чистой душой исключить. И «синие» из-за своих жмуриков не стали бы городить огород. Значит… Все бред И наваждение? Мы изобрели себе врага, выдули его, как детский шар, из воздуха?

Я припомнил ту хватку в «Южном», когда некто волок меня по полу, стискивая могучими руками шею. Неподконтрольная дрожь пробежала по телу. Черт подери! Ведь и Гонтарь признал, что меня волокли! Нет, братцы, не наваждением тут пахло! Чем-то совершенно иным!..

Пауза затянулась. Я глядел в глаза капитану, продолжая молчать. Нечего мне было ему сказать. А сказал бы, - тотчас напросился бы на «идиота». Потому как материалист Костиков в ирреальное вряд ли поверит. Да и сам я себе не верил. Что уж обижаться на посторонних!