6.

В семь часов зазвонил телефон — Саша проворно протянулся к нему — сам очень нехороший. По всем признакам, опять целый день будет лежать трупом, да ещё подавай ему живой воды, подумал я, и тут же вспомнил: акция! Гроб!..

Нехотя двинулись мы на главную площадь города, к величественному монументу. Ровно в два быстрой походкой нарисовался Гроб. Он был один и в руках с пакетом, из которого торчало что-то красное. Мы удохли — а где же тридцать человек и флаги-транспаранты?!

Как неприятно насухую. Но денег не было даже на пиво, и Гроб уверял, что сие вообще в данном контексте непоощрительно. Разложили у подножия склеенный из плакатов плакат и стали маркерами раскрашивать надпись. Было жарко и хреново. Наконец-то подоспели на помощь товарищи: Долгов, Паша-анархист, Рома, вокалист дет-группы «Эгрегор», известный тату-кольщик, и с ним ещё какой-то чувак. Все признались, что Лимонова читал только Паша, но всё равно они за него и за него. Ну, это ничаво.

Только повесили транспорант на постамент, приехали менты (наверно кто-то звякнул из здания администрации, которое через дорогу) — встали рядом, наблюдают. Приехали журналюги, засняли всё-это, мы дали интервью — я и Гроб. Его лицо было закрыто банданой, и представился он только именем. Я выступал открыто, а когда спросили, кто, дескать, я такой, я картинно обиделся, что меня не знают. Выступление моё было как всегда косноязычным — кроме прочего, я брякнул, что не только у нас в Тамбове сегодня такое… Потом от мотка туалетной бумаги отматывали «доллары», пытались всучить их подошедшим деду и бабке и ментам — никто не взял. Жгли их, позируя камерам, рвали и жгли ещё какие-то гробовские баксы с портретами Натальи Орейро, орали за свободу.

Довольные собой, сруливали в переулок. Долгов открыл, что у него есть двести рублей и предложил пить пиво в кафе «Сказка». Машина нас догнала — хотели дать в рассыпную, но постеснялись. Наперерез вторая — загородили дорогу. Вы, кричат, ребята, кое-чего забыли — придётся вернуться и снять. — Как снять?! — Пошли, пока не ушли, а потом поедете.

Журналисты ещё не уехали, и мы им закричали. Они динамично так с рук снимали, как нас ластают — в наручники и пихают в машины. «Свободу Лимонову!» — крикнул погружаемый в ментовозку Гроб, «Молитесь Козлу!» — рявкнул Рома, и все удохли — кроме милиционеров, конечно — они подумали, что имеется в виду их автомобиль, и молиться ему им явно ни к чему, разве что сверху укажут…

Отсек для перевозки задержанных, как вы знаете, очень маленький, а Санич, Рома и Паша (второе его прозвище Биг-Фут) очень большие, поэтому меня, как ни пихали к ним, так и не запихнули, и пришлось мне ехать в кабине — как белому человеку — я, как продажная тварь, сидел вольготно, один на всём заднем сиденье, общаясь с сотрудниками, покуривая в окошко, помахивая камерам ручкой — бывшие мои сотоварищи выли от неудобства, стучали в решётку, орали: «Ну, Шепелёв, ну сука, мажор!» — на толчках им стало совсем тяжело… Менты остановились, открыли задник и пообещали, если услышат ещё хоть слово, иссодить дубинками.

Привезли в РОВД, сгрузили в коридор. Самое противное, что менты никогда ничего не объясняют, а граждане своих прав не знают — знают только одно: если уж попал, то лучше молчать и терпеть. Реплики из кабинетов слышались странные, недоумённые — сто лет наверно тут не было политических! Вызывали по одному записать кто таков. Тут же спрашивали — вежливо-обыденно друг у друга и с большим гонором-наездом у нас — кто такой Лимонов. Мы все отвечали писатель, а они говорили «фашист» и даже «предатель». Тут же началось: Ну чего вам, блядь, не хватает?! Свободу им дали! Люди за вас воевали, кровь проливали, а вы… Ты знаешь, кто такой был Котовский?!

– А ты?!

— Блять, совсем ахуели, зажрались! Ты в армии служил? А ты?

Однако это были только цветочки. Тут пришёл некий следователь — Алёша назвал его какой-то фамилией из сериала «Менты» или «Бригада» и все удохли — сильно пьяный. Он задавал те же вопросы, но в силу своего состояния и природной склонности — в более категорической форме. Особенно невзлюбил Долгова.

— Сколько лет?

— Двадцать семь.

— Учишься, работаешь?

— Не работаю.

— В армии служил?

— Нет.

«У меня пять боевых вылетов! — орал г-н звезда экрана. — Пока ты тут ходил хуй дрочил, я, блядь, в Афгане хуярил! За ваше светлое будущее, за ебучий Советский Союз! Убивать вас надо — таких как вы долбоёбов и пидарасов! — вместе с Лимоновым вашим! Душить и вешать!»

Мы слышали всё это даже в коридоре. Ощущение от его речей было такое, что он едва сдерживается и вот-вот не выдержит и накинется на бедного Алёшу. Оказалось, что мы мыслим в правильном направлении. Далее последовало:

— Жаль что нельзя — жалеют вас! Но въебать я тебе въебу! Пошли в сортир — один на один — вот и покажи свои убеждения! Я тебя, блядь, щенка, сразу обучу! Пошли!

Алёша лепетал что-то о толерантности и парламентаризме, но никто не собирался вникать. Он схватил его и вытащил в коридор.

— Ну что, пойдёшь? — он теребил его за шиворот, нагло ухмыляясь — казалось, едва удерживаясь от припадка истерического смеха.

Алёша галантно отказался.

— Кто?!! — развязно обратился он к нам.