– Я поговорю с руководством кафедры, перезвоню вам.

В июне 2006

На дежурстве в детской наркологии. Из восьми суток - одни провёл дома. Дежурство по клинике, в наркологии, два наряда по факультету.

Самое тяжёлое было вчерашнее в клинике. Четыре послеобеденных поступления, беседы с поступившими больными, назначения в истории болезни, написания осмотров, обходы клиники, проведение процедуры подшивки давнему больному. (Не смотря на то, что уже третий месяц не работаю в частной клинике, клиенты продолжают обращаться). Походы в штаб для решения вопроса с летним каникулярным отпуском. Решили провести его в Чеченской Республике. Мне интересно, как изменилась жизнь там, поработать над материалами архивных историй болезни, а Наде - с участниками боевых баталий. Поэтому, когда она предложила такой вариант вместо запланированной Одессы, я удивился и вместе с тем с радостью согласился. Наверное, я скучаю по Ханкале, по той работе, коллективу, друзьям.

Первый дежурный врач был занят написанием диссертации, и поэтому пришлось с курсантами-кружковцами заниматься осмотрами. Попутно прошли всю клинику.

Вызов на "острое отделение".

– Нам нужен дежурный врач.

– Что случилось?

– Больной Петренко требует себе четыре кубика сибазона.

– Он наркоман?

– Нет, шизофреник.

– Хорошо, сейчас будем.

– Давайте пройдем в ординаторскую.

Усаживаемся. Заходит санитарочка. Ведёт себя странновато, - подмигивает нам и закрывает окно. Бегло смотрю на паспортную часть истории болезни. Акулов Сергей Сергеевич, 1973 года рождения, диагноз: шизофрения, параноидная. Внешний вид: несвежие длинные волосы, неухоженная борода, рваная кофта из-под больничного костюма, очки, прикрывающие недобрые глаза.

– На что жалуетесь, Сергей Сергеевич?

– Да, ни на что не жалуюсь. Вколите мне внутривенно четыре куба сибазона и дело с концом. Мне многого не надо.

– Ну, давайте по порядку. Что с вами случилось, что вы требуете сибазон?

– С братом поругался. Он мне передачу принес, а я его обматерил и выгнал.

– Ну, с кем не бывает. Все ссорятся, ругаются, а потом мирятся.

– А я со всеми ругаюсь. Я никого не люблю и ни с кем мириться не собираюсь.

– Почему вы со всеми ругаетесь?

– Мне никто в жизни не нужен, кроме моих собачек. Вколите и дело с концом.

– Скажите, а почему здесь оказались?

– Сдали, сволочи! Выпишусь, отомщу всем!

– Расскажите о себе подробнее. Родились, воспитывались, учились, работали?

– Нечего рассказывать. Десять классов, подработки, нацистская группировка. Ребят посадили. Негров избивали. Я один остался. Инвалид. Одна радость - собачки.

– А инвалидность, по какому заболеванию?

– Я не болею. Моя душа бессмертна. Я её продал сатане. Мой бог у меня внутри.

– Женаты, дети есть.

– НЕТ! Вколите мне - и все разговоры закончены.

– Может быть внутримышечно лучше?

– НЕТ, я прошу внутривенно. У меня на попе нет живого места. Хотите посмотреть?

– Спасибо, не надо, наденьте брюки. Давайте вы пока подождёте в палате, а я изучу вашу историю болезни и приму решение.

– Я надеюсь, оно будет в мою пользу!

Листаю историю болезни. Болен с пятнадцатилетнего возраста, когда появились отгороженность от окружающих, замкнутость. Стал пропускать занятия в школе, конфликтовал с родителями. Постепенно перестал следить за собой. Принимал участие в неонацистской группировке. Увлекался черной магией, проводил сеансы спиритизма. Заявил родителям о своём бессмертии. Избил мальчика палкой на улице. Не моется. Спит в постели с двумя ротвейлерами, мочится в постель. Неоднократно госпитализировался в стационары города. Самостоятельное прекращение амбулаторного приёма поддерживающих доз нейролептиков вызывает обострение заболевания. Инвалид второй группы по психическому заболеванию. Ухудшение состояния в течение последнего месяца. Угрожает матери физической расправой. В сопровождении родственников прибыл в клинику. Госпитализирован в добровольном порядке.

В процессе лечения состояние остаётся нестабильным. Имеют место аффективные колебания настроения. При поступлении получал внутривенно сибазон. Звоню первому дежурному, описываю случай, получаю согласие. Инструктирую медицинскую сестру о медленном внутривенном введении препарата. Больной успокаивается "на глазах". Перед выходом к нам подходит санитарочка.

– Если я моргаю, значит с больным нужно быть осторожней. Я и окно закрывала, чтобы не сбежал. Он уже не в первый раз у нас лежит. Как-то был случай, во врача запустил табуретом, а сам через окно пустился бежать. В следующий раз будьте внимательней, мальчики.

– Хорошо, спасибо, хором отвечаем мы.

Заходим в "острое" женское.

– Мы бы хотели навестить Круглову Ольгу. Мы на прошлой неделе с ней беседовали. Она тогда была фиксированной к кровати. Как она сейчас?

– Да вот, в туалете, стоит, ужинает, отвечает нам бойко санитарочка.

– Ольга, с вами можно пообщаться?

– Вам можно, а вот рядом возле вас ведьме - нет. И ты тоже уйди, обращается она к курсанту пятого курса, мне не нравится твоя улыбка.

– Мы бы хотели с вами поговорить, когда вы поужинаете.

– А я не хочу, надоели все...

– Пойдёмте, разговора с ней получится. Острое состояние ещё не купировано.

Путь в реанимацию проходит через второе отделение, где лежат женщины, преимущественно болеющие неврозами. Проходим мимо холла - столовой.

Стол, накрытый красивой скатертью, ваза со свежими цветами, карандаши, краски, Ира Эпштейн. Девушка тридцати лет, нелепо одетая, гордо выпрямив спину, сидит за ним. Ира Эпштейн играет - частый больной клиники. Заболевание протекает с нарастающим личностным дефектом. В течение учебного года третья госпитализация. Она увлекалась музыкой. Играла на арфе. В какой-то из моментов её жизни она стала "общаться" с именитым испанским композитором, который предлагал ей руку и сердце. Под влиянием его голоса она выпрыгнула с четвёртого этажа, сломав обе кости обеих голеней. После стабилизации костных отломков, была переведена в клинику психиатрии. В наличии голоса она больше не признаётся. Стали заметны интеллектуальное снижение и волевые нарушения (перестала следить за своим внешним видом, интересоваться окружающей действительностью, выполнять гигиенические процедуры).