Хлопнула дверь, Поляков, с мелкими каплями на лице, вздохнул, расстегнул брюки и сделал укол в бедро. Вышел он медленно, обернулся, привел в порядок волосы и одежду.

– Куда же вы, доктор, пропали, – заворковала Екатерина Карловна откуда-то сбоку. – С Танечкой, верно, кокетничали?

Танечка, опять задрав юбки, со строгим лицом прошлась по гостиной, мимо доктора и вдовы, и вернулась к роялю. Поляков весело расхохотался, даже хлопнул в ладоши, Фаворский тоже зааплодировал. Таня поклонилась, привстав из-за клавиатуры.

– Дивно, дивно… Екатерина Карловна, я вас должен закончить…

– Вы вот лучше доктора нарисуйте…

– Доктора обязательно… Вы, Михаил Алексеевич, верно, тоже человек творческий?

– С чего вы взяли?

– У вас вкус… Раз вы за Екатериной Карловной ухаживаете… Нет-нет я серьезно! Делаете что-нибудь? Пишете, рисуете?

– Пишу, пишу… Времени только нет.

– Ясно… «Записки земского врача»… Или роман?

– Нет, роман я напишу в… сорок восемь лет, еще полжизни осталось. Напишу и помру. В сорок девять. А в какой-нибудь вечерней газете, в крохотной рамочке, будет напечатано: «Умер Михаил Александрович Поляков».

– А я ваш портрет нарисую… Если только не уеду… В Америку…

– Ах, господа, совсем забыл, – стукнул себя по лбу Фаворский. Он выудил из своей папки пластинку и подошел к граммофону. – Совсем новая вещица, очень модная в Испании… Танго…

Игла заскрипела, и послышалась грустная и проникновенная музыка…

– Besame, besame mucho…

Таня и Фаворский танцевали, старик наливал водку, Ося задремал. Пластинка крутилась, Поляков чуть покачивал головой в такт музыке…

Ему было действительно хорошо, вдруг даже глаза увлажнились, он набрал воздуху, на каком-то аккорде Екатерина Карловна застонала, его тоже пробила судорога, и они обессиленно сползли на кафельный пол туалета.

Музыка продолжала звучать из патефона, установленного в приемной Мурьинской больницы. Баба, укачивающая ребенка, несколько старух, побитый мужик, дети, стоящие вдоль стенки, бородатый мельник – все они в ожидании приема молча смотрели на медную трубу.

– Это танго, из Испании привезли, – слышался из-за стены голос доктора.

– Красиво… Как вы, Михаил Алексеевич? – отвечала Анна.

– Прекрасно! Много там еще?

– Человек пятнадцать…

– Тяжелые есть?

– Девочка, только привезли…

– Это, мамочка, ты вовремя спохватилась, – говорил Поляков беззвучно рьщающей бабе. – Дифтерийный круп, – бросил он фельдшеру. – Который день больна?

– Пятый день, пятый.

Поляков мрачно глянул на нее из-под лампы-молнии и вновь принялся исследовать горло трехлетней белокурой девочки, которая сипела и глотала воздух ртом.

– Пятый, батюшка, пятый, с воскресенья… – плаксиво запричитала бабка из угла.

– Ты, бабка, помолчи, мешаешь. О чем же ты пять дней думала? – обратился он к матери.

Та вдруг встала, передала девочку бабке и бухнулась на колени.

– Помоги. Дай капель каких.

– Это каких же, не подскажешь?

– Тебе, батюшка, лучше знать, – фальшиво заныла бабка. – Удавится она, если Лидка помрет…

– Да замолчи ты, бабка! А ты встань сейчас же, или вовсе разговаривать не стану.

Баба моментально встала, взяла ребенка и опять принялась качать.

– Вот так все они, – проворчал фельдшер. – Своих же детей морят…

Девочка хрипела все сильней, бабка начала мелко креститься на гинекологическое кресло.

– Что ж, значит, помрет она? – глядя с черной яростью на доктора, спросила мать.

– Помрет, – негромко подтвердил Поляков.

– Ой, Божечки, Божечки, – заголосила бабка, – удавится, удавится она…

Баба нехорошо смотрела на Полякова, потом крикнула:

– Дай ей, помоги! Капель дай!

– Вот что, баба. Теперь поздно. У ней горло забито, дышать невозможно. Операцию делать надо.

– Это как же?

– Горло разрежем пониже и трубку серебряную вставим. Иначе помрет.

Мать вцепилась в ребенка, глядя на Полякова как на безумного.

– Что ты! Не давай резать! – заголосила бабка. – Что ты! Горло-то!

– Уйди ты! Камфары впрысните, Анна Николаевна…

Мать все защищала девочку, но Анна сделала укол.

– Думай, баба. Если за пять минут не надумаешь, сам уже не возьмусь делать.

– Не дам! Не согласна я!

– Нет нашего согласия! – подтвердила бабка. – Как же это, горло резать…