– Чего тебе, Наталья?

– Да там, в палате, дядька с горлом кончается…

– Как кончается?

– Да разметал все, по полу бьется, синий уж…

– Зашивайте, Анатолий Лукич, – Поляков вышел и как был, с окровавленными руками, побежал к палатам заразного отделения.

В коридоре стояли больные в синих халатах, заглядывая в бокс через разбитое окно.

Они пропустили врача. На полу в осколках разбитого стекла лежал здоровый мужик в разодранной пижаме. Поляков встал на колени, потрогал пульс, стал делать массаж сердца. Потом полой халата вытер рот, полный пены, и начал искусственное дыхание.

Больные молча наблюдали из сумрака.

– Наталья, – задыхаясь, крикнул Поляков, – позови фельдшера… Или Анну Николаевну…

– Ага… – Наталья побежала по коридору, больные снова сомкнулись.

Поляков все вдувал и вдувал воздух, вытирая рот, появилась Анна, отправила всех по палатам, принялась нажимать мужику на грудь.

– Все, – сказал Поляков, прислушавшись на секунду. – Сердце не бьется.

В прозекторской уже поздно ночью Поляков курил с Анатолием Лукичом.

– Как же я причину смерти установлю? Вскрытие обязательно надо делать.

– Ой, доктор, хлопот потом не оберетесь. Родня замучит, скажут, зарезали в больнице… Согласие надо получить, а согласия они не дадут все равно…

– Да что за чушь, человек умер ведь не от дифтерии… Знать бы надо…

– Да от сердца он умер, миокард у него лопнул, вот и помер, что тут сделаешь… Дифтерия ни при чем.

– Сам знаю, а скажут, от детской болезни не вылечил…

Дверь приоткрылась, вошла Анна с лотком.

– Михаил Алексеевич, я сыворотку противодифтерийную приготовила.

– Да уж, доктор, вы так неосторожно, не жалеете себя.

Поляков засучил рукав, и Анна ввела противодифтерийную сыворотку.

– Ребенок-то как у той?

– Ничего, девочка, четыре фунта. Без патологий.

Заснуть Поляков решительно не мог. Глаза слезились, одолевал зуд. Он накинул халат, запалил лампу, стал что-то читать. Время от времени смотрел на руки, даже измерил какую-то болячку штангенциркулем. Лег, снова вскочил, пошел посмотрел на себя в зеркало, оттянул поочередно веки, губы.

Посмотрел в книжке на фотографию усатого мужчины с лицом, изъеденным трещинами и фурункулами, глянул на портрет женщины в черном, который стоял на столе.

Чуть«не плача, Поляков отчаянно застучал кочергой по чугунной печной дверце.

Наталья в тулупе поверх сорочки молча слушала доктора в дверях.

– Скажешь Анне Кирилловне, что у меня, видимо, реакция на сыворотку, аллергия… Пусть придет. Пусть морфию, что ли, захватит…

Наталья преданно смотрела, открыв рот.

– Поняла, что сказать?

– Ага… Что сыворотки… От сыворотки заболел…

Поляков с трудом поднялся и начеркал что-то на рецептурном бланке.

Укол подействовал тут же. Во-первых, боль отпустила, во-вторых, сразу заиграла музыка. Поляков благодарно кивнул Анне, облегченно вытер лоб.

– Лучше?

– Значительно… – можно было прочесть по его губам.

Звук через иглу и трубу пролетал над столом с книгами, над Анной, склонившейся с инструментами, над шкафами, куда-то в дальний угол, и медленно опускался на уже засыпающего Полякова…

Молодая певица, исполняющая на той же сцене партию Маргариты, была и похожа, и непохожа на свой портрет. Но пела она действительно прекрасно.

В утреннем свете голос распространялся высоко, гораздо выше флигеля и больничного двора с конюшней, и необыкновенно было то, что все, что с высоты охватывал глаз, включая берег реки, дальнюю усадьбу с парком, даже церковь в Муравишниках, все было покрыто снегом.

Поляков, немного жмурясь, весело оглядывал двор.

– Это что же, уже десять часов? – спросил он Власа, глянув на часы.

– Так точно, ваше благородие, – отвечал Влас, толкая лопату со снегом.

– А что не разбудили? На прием-то есть кто? – стал догадываться Поляков.

– Никого. Ни души не принесло. Вон навалило-то… Это лучшей дома болеть, покуль доедешь, помрешь, не ровен час…

Музыка заиграла еще сильнее, Поляков исследовал двор, через окно переговорил с фельдшером, помахал ему, возвращаясь, приказал Власу ставить самовар и воду для мытья.

На граммофоне крутилась новая пластинка. С наслаждением он терся мочалкой, сидя в большом корыте, прямо в жарко натопленной гостиной. Наталья подносила воду, старательно отвернувшись, лила ему на голову. Приходила Анна, и он кричал ей через дверь: «У вас руки золотые, прекрасно! Совсем здоров стал…»