— Ого! — восхитился я. — Вот это фокус!

Он проделал это во второй раз, телепортировавшись обратно. Пока я стоял там, завороженный, Эмма с Эддисоном перешли к следующему окну. Я присоединился к ним и увидел похожую витрину, только за стеклом здесь стояла женщина в черном платье, с ее руки свисала длинная нитка бус.

Когда она увидела, что мы смотрим, она закрыла глаза и вытянула вперед руки, как лунатик. Потом она начала медленно перебирать бусы, вращая в пальцах каждую. Мои глаза были так сфокусированы на бусинах, что у меня заняло несколько секунд, чтобы понять, что что-то происходит с ее лицом: оно менялось, еле уловимо, с каждой новой бусиной. После одной бусины я увидел, как ее бледная кожа порозовела. После следующей ее губы стали тоньше. Затем ее волосы чуть-чуть порыжели. Накопительный эффект после нескольких десятков бусин был такой, что ее лицо стало совершенно другим, превратив ее из темноволосой, круглолицей бабушки в рыжеволосую, остроносую девушку. Это выглядело одновременно и захватывающе и жутковато.

Когда представление было окончено, я повернулся к Эддисону:

— Я не понимаю, — произнес я. — Что они продают?

Прежде чем он успел ответить, к нам подскочил мальчишка лет двенадцати и всунул пару карточек мне в руку.

— Только сегодня, два по цене одного! — звонко выкрикнул он. — Всегда готовы к разумному торгу!

Я повертел карточки в руках. Но одной из них была фотография мужчины с секундомером, а надпись на обороте гласила: «Дж. Эдвин Брэгг, билокационист». На другой было фото женщины с бусами, застывшей в трансе, и надпись: «Г. Фюнке, женщина с тысячью лиц».

— Уйди, мы ничего не покупаем, — отмахнулась Эмма, мальчишка бросил на нее сердитый взгляд и умчался прочь.

— Теперь ты видишь, что они продают? — спросил Эддисон.

Я пробежался взглядом по улице. Люди вроде мужчины с часами и дамы с бусами были почти в каждой витрине на Порочном переулке, странные, готовые дать представление, едва вы только взглянете в их сторону.

Я рискнул предположить:

— Они продают… себя?

— Попал в самую точку, — мрачно отозвался Эддисон.

— А это — плохо? — снова попытался угадать я.

— Да, — сказал Эддисон резко. — Это запрещено во всем странном мире, и не без основания.

— Странность — это священный дар, — добавила Эмма. — Продавать ее, значит опошлять все то самое особенное, что в нас есть.

Это звучало так, словно она повторяет заученную фразу, которую ей твердили с самых ранних лет.

— А, — ответил я. — Понятно.

— Но ты не уверен, — уточнил Эддисон.

— Ну, наверное, я не понимаю, что в этом такого плохого. Если мне нужны услуги невидимого человека, а невидимому человеку нужны деньги, почему бы нам не обменяться?

— Но ты очень порядочный человек, и это отличает тебя от девяноста девяти процентов человечества, — возразила Эмма. — Что если плохой человек, или даже человек с уровнем морали ниже среднего захочет воспользоваться услугами невидимого странного?

— Невидимый странный должен сказать «нет».

— Но вещи не всегда только черные или белые, — ответила Эмма, — и торговля собой постепенно сбивает твой моральный компас. Довольно скоро ты станешь опускаться все ниже в этой серой области, уходя все дальше от того, что правильно, даже не осознавая этого, делать вещи, которые ты бы никогда не сделал, если бы тебе не платили. А что, если кто-то находится в таком отчаянном положении, что готов продать себя любому, независимо от того, какие у того намерения.

— Твари, например, — подчеркнул Эддисон.

— Хорошо, хорошо, да, это было бы плохо, — откликнулся я. — Но, вы на самом деле думаете, что странный поступил бы так?

— Не будь дураком! — воскликнул Эддисон. — Только взгляни за состояние этого места. Возможно это единственная петля в Европе, которую не опустошили твари! И почему, как ты думаешь? Потому что это крайне удобно, я уверен, иметь при себе петлю, где все население состоит из добровольных предателей и информаторов, только и ожидающих твоих распоряжений.

— Может, тебе стоит говорить потише, — заметил я.

— В этом есть смысл, — согласилась Эмма. — Они, должно быть, наводнили наши петли странными информаторами. Как еще они узнали бы так много? Про входы в петли, защиту, слабые места… только с помощью людей вроде этих, — она обвела улицу ненавидящим взглядом с видом человека, который только что выпил свернувшегося молока.

— Действительно, всегда готовы к разумному торгу, — прорычал Эддисон. — Предатели, все до единого. Всех их нужно повесить!

— В чем дело, сладкие? Неудачный день?

Мы обернулись и увидели, что позади нас стоит женщина. (Как долго она уже здесь? Что она успела услышать?). Она была одета в элегантном деловом стиле 1950-х: юбка до колен и черные туфли-лодочки, и лениво курила сигарету. Ее волосы были уложены в высокую прическу-улей, а ее акцент был таким же плоским и американским как равнины Среднего Запада.

— Я — Лорейн, — представилась она, — а вы здесь новенькие.

— Мы ждем кое-кого, — ответила Эмма. — Мы… на каникулах.