— Ни слова больше! — воскликнула Лорейн. — Я и сама в отпуске. Уже лет пятьдесят как.

Она рассмеялась, показав испачканные помадой зубы.

— Дайте мне знать, если я могу чем-нибудь вам помочь. У Лорейн лучший выбор на всем Порочном переулке, и это действительно так.

— Нет, спасибо, — отозвался я.

— Не бойся, сладкий. Они не кусаются.

— Мы не заинтересованы.

Лорейн пожала плечами:

— Я лишь пытаюсь быть дружелюбной. Вы выглядите слегка потерянными, вот и все.

Она повернулась, чтобы уйти, но что-то в ее словах вызвало интерес Эммы.

— Выбор чего?

Лорейн снова повернулась к нам и расплылась в сальной улыбке:

— Старых, молодых. Талантов на любой вкус. Некоторым нашим клиентам нужно только шоу, и это нормально, но у некоторых достаточно специфические потребности. Мы стараемся, чтобы все ушли от нас довольными.

— Мальчик сказал «нет, спасибо», — грубо произнес Эддисон и уже, похоже, собирался ругаться с женщиной, когда Эмма встала перед ним и заявила:

— Я бы хотела взглянуть.

— Ты что?! — удивился я.

— Я хочу взглянуть, — повторила Эмма, в ее голосе зазвучала сталь. — Покажи мне.

— Только серьезные запросы, — заметила Лорейн.

— О, я очень серьезно.

Я не знал, что задумала Эмма, но доверял ей достаточно, чтобы не спорить.

— А что насчет них? — Лорейн бросила неуверенный взгляд на меня и Эддисона. — Они всегда такие грубые?

— Да. Но с ними все в порядке.

Лорейн, прищурившись, посмотрела на нас, словно оценивая, насколько сложно будет выставить нас из ее заведения, если возникнет такая необходимость.

— Что ты умеешь делать? — спросила она меня. — Хоть что-нибудь?

Эмма откашлялась и вытаращила на меня глаза. Я сразу понял, что она пытается телеграфировать: «Солги!»

— Раньше я мог поднимать в воздух карандаши и все такое, — ответил я, — но теперь не могу даже просто поставить их вертикально. Я думаю, я… сломался, что-ли.

— Случается и с лучшими из нас, — она повернулась к Эддисону. — А ты?

Эддисон закатил глаза:

— Я — говорящая собака?

— И это все что ты умеешь? Говорить?

— Иногда кажется, что это именно так, — не удержался я.

— Я даже не знаю, кто из вас оскорбил меня больше, — проворчал он.

Лорейн сделала еще одну затяжку и щелчком отбросила сигарету:

— Ну хорошо, дорогуши. Идите за мной.

Она повернулась и пошла. Мы чуть отстали и совещались шепотом:

— А как же Шэрон? — спросил я. — Он велел нам ждать здесь.

— Этой займет всего минуту, — прошептала Эмма. — И у меня предчувствие, что она знает о том, где скрываются твари гораздо больше, чем Шэрон.

— И ты думаешь, она добровольно поделится с нами этой информацией? — поинтересовался Эддисон.

— Увидим, — ответила Эмма, повернулась и пошла за Лорейн.

У заведения Лорейн не было ни витрины, ни вывески, лишь простая дверь с колокольчиком на цепочке. Лорейн позвонила в колокольчик. Мы ждали, пока изнутри раздавался звук отодвигаемых засовов, затем дверь чуть-чуть приоткрылась. Из тени на нас смотрел глаз.

— Свежее мясо? — спросил мужской голос.

— Покупатели, — ответила Лорейн. — Впусти нас.

Глаз исчез, и дверь отворилась полностью. Мы вошли в парадную прихожую, где привратник ждал, чтобы посмотреть на нас. На нем было массивное пальто с поднятым воротником и широкополая фетровая шляпа, надвинутая так низко, что мы видели только два колючих глаза и кончик носа. Мужчина стоял у нас на пути, глядя на нас сверху вниз.

— Ну? — спросила Лорейн.

Мужчина, кажется, решил, что мы не представляем угрозы.

— Все в порядке, — произнес он, отходя в сторону. Он закрыл дверь и запер ее, а затем пошел следом за нами, пока Лорейн вела нас по длинному коридору.

Мы вошли в полутемную гостиную, освещаемую мигающими керосиновыми лампами. Это было низкопробное заведение с претензией на великолепие: стены были украшены золотым орнаментом в виде завитков и увешаны бархатными портьерами, куполообразный потолок разрисован загорелыми фигурами полуобнаженных греческих богов, а вход обрамляли мраморные колонны.