– О Боже, но ты ведь сама понимаешь, что она совсем не имела в виду тебя, когда говорила «ничего хорошего»!

Лужа мятного чая из опрокинутой чашки, расползшись по лакированной поверхности стола, достигла края и ручейком побежала на бежевый ковер, превращаясь в растущее темное пятно. Корнелия, на пару мгновений закрыв глаза, подумала, что уж лучше бы у ее мнительной приятельницы возникло очередное недоразумение с Мэттом. По крайней мере, тогда Вилл с чистой совестью можно было бы выставить за дверь, а мама… как ни крути, а мама это уже серьезно. Даже понимая, что это очередное недоразумение, услышать такое от своей матери никому не хотелось бы. Корнелии повезло, что ее собственная мать никогда не была так импульсивна, чтобы рубить с плеча… да и сама Корнелия не реагировала бы так на слова.

– Разумеется! Обо мне она просто не подумала… – в больших карих глазах картинно дрожали слезы. – просто не подумала и все!

========== Сьюзан ==========

– То есть как это «нет никакого Хофмана»?!

– Сюзи, дорогая, ну не надо так нервничать, – слегка испуганно прочирикала трубка голосом Аманды. – но поверь мне, блондина, которого ты только что описала, я бы заметила с расстояния в две мили в темноте! Возможно, он, как и ты, предпочитает игнорировать наш буфет, курилку и прочие точки столпотворения… Но фамилию эту я тоже впервые слышу, честное слово. Может быть, кто-то из новеньких… В понедельник я узнаю в отделе маркетинга.

– В понедельник…

Очень хотелось сорваться и накричать на кого-нибудь, но с коллегами Сьюзан предпочитала себе такого не позволять. Аманде, конечно, порой и доставалось, однако нельзя же выходить за рамки! Вилл ночевать так и не явилась: что хочешь, то по этому поводу и думай… А учитывая, что еще не успевшая восемнадцатилетия справить девочка нежданно-негаданно собралась замуж, ничего особо оптимистичного думать не получалось. Вилл и раньше случалось оставаться у подруг, засидевшись за разговорами или совместной подготовке к экзаменам… если она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО была у подруг и ДЕЙСТВИТЕЛЬНО готовилась к экзаменам! Нет – женщина одернула себя – ее дочь никогда не была лгуньей. Но… что еще она могла унаследовать у своего отца, помимо мнительности и болезненной ревнивости, кто знает? Но раньше Вилл всегда сообщала, где она, и что с ней все в порядке – а вчера вечером просто сбежала в слезах и больше не появлялась, предоставив только надежды, что не топиться побежала! С ее характером…

– Ладно, Аманда, прости, что побеспокоила тебя в выходной.

Обычно ее секретарь знала все и обо всех. Неужели этот Хофман – не тот, за кого себя выдавал? Но кому и зачем… Документы, которые Сьюзан с собой таскала, не представляли интереса ни для конкурентов, ни для промышленного шпионажа – иначе она просто не оставляла их вне сейфа и не таскала бы с собой просто в качестве халтурки на выходные! Они никому, кроме нее самой, не были нужны… а ей нужны были позарез!

– Сюзи, не стоит так…

– Дин, не нервируй меня! – рявкнула Сьюзан так, что несчастный супруг едва не прищемил себе голову дверью. – Прости… сорвалась.

Документы… гори они синим пламенем! Часть проделанной работы, конечно, придется начинать по второму кругу и сроки срываются, но не конец же света.

– Я волнуюсь за Вилл.

– Она взрослая умная девушка, Сюзи. Вы обе погорячились… наверняка она у какой-нибудь подруги и опасается звонить, потому что не знает, не начнешь ли ты снова кричать…

Интеллигентный педагог, как обычно, деликатничал в характеристиках: вчера мать и дочь подняли такой гвалт, что в люстре прихожей взрывались лампочки. Сьюзан честно попыталась спокойно посоветовать не спешить с принятием серьезных решений, но… сорвались и понеслось. Проснувшиеся поорать за компанию близнецы были услышаны только после того, как старшая дочь уже пулей вылетела из квартиры. Даже без участия Вилл, перепуганному Дину потребовалось часа полтора, чтобы угомонить разбушевавшееся семейство, в котором, на свою беду, он оказался самым уравновешенным… Правда, потом тайком (как он думал) от жены хлестал на кухне валерьянку.

– Взрослая умная девушка, – эхом пробормотала Сьюзан.

– Если хочешь, в понедельник в школе я попытаюсь с ней поговорить.

– Да что вы все заладили: в понедельник, в понедельник?! Прости. Все, я уже успокоилась. Вчера был тяжелый день.

– Да уж, – Дин украдкой перевел дыхание.

========== Калеб ==========

Только тот, кого искренне

любишь, может сделать

по-настоящему больно…

фильм «Одиночество крови»

Он не мог сказать – когда. Наверное, в те времена самоосознавать себя получалось еще недостаточно хорошо для того, чтобы возникло чувство времени. Для слуг князя, единственных обитателей его удивительного сада и закрытого для всего остального мира замка, понятие времени не имело смысла – с какой стати одному дню было отличаться от другого и кому нужно их считать? Тогда он… еще не получивший имени собственного боевой Шептун еще только начинал мимолетно задумываться о том, правильно ли это. Собственные имена среди слуг князя вообще не были приняты, каждый из них не обладал собственной личностью, а являлся отображением личности господина. Думал его мыслями, был гласом – странное занятие для почти безмолвных существ – и глазами. Не было в душе ни одного собственного, сокровенного уголка… Только у одного Шептуна было имя. У одной. Галатея, первая удачно созданная, как сказали бы на земле «модель» – она все-таки была особенной. Единственным доступным для куклы способом – особенной для хозяина, на свой странный манер привязанного к быстро устаревшему, но все-таки первому своему удачному творению. Но это, конечно, не обозначало с его стороны трепетного к ней отношения.

– Ты что, скальп с меня снять решила?! – резко обернувшись, серебристо-русые волосы описывают вокруг тонкого силуэта резкую сияющую волну, Господин вырывает костяной гребень из рук служанки, и отвешивает ей беззлобную, про такие говорят «в исключительно воспитательных целях», оплеуху. – Вырвешь еще хоть один, неуклюжая тварь, отправишься на конюшню, лошарогам гривы чесать! Пошла вон!

Другой Шептун, тот, что спустя некоторое время сам попросил об имени собственном, а еще чуть позже… но тогда он помыслить не мог о будущем, что ждало его, а у Калеба никак не получалось думать о том существе, память которого он получил в наследство, как о себе самом. Другой Шептун, сам не зная зачем, последовал за покорно выбежавшей из просторного светлого зала Галатеей – на него господин, слишком занятый тем, что, тихо рыча с гораздо меньшей, чем это делала Шептунья, аккуратностью пытался привести свою шикарную шевелюру хоть в отдаленное подобие порядка – вообще не обратил ни малейшего внимания, а слугу, должно быть, именно тогда кольнула непривычная кощунственная мысль, что поступок господина был… неправильным. Понятия справедливости он тогда еще не успел для себя открыть и не мог, соответственно, образовать понятие «несправедливо». Просто – неправильно.

Он никогда не видел, чтобы кто-то из таких же, как он сам, искусственных созданий плакал. Но знал, наверное, получив информацию из памяти самого господина, о том, что люди иногда плачут. Странные у господина были об этом мысли, даже и не мысли, а зыбкая картинка: растрепанный бледный мальчишка-подросток судорожно сжимает руку женщины с красивыми темно-каштановыми волосами, лежащей, откинувшись на подушки роскошного ложа – можно было почувствовать даже легкий запах сирени, исходящий от кожи этой женщины, а лиц не разобрать, все расплывчато, как в утреннем тумане – а потом подросток резко вырывает руку, отшатнувшись, словно это прикосновение обожгло его, и хрипло выкрикивает «Я тебя ненавижу, слышишь! Тебя и ее – эту маленькую дрянь!». Причем тут фактическое значение слез, было непонятно. В оборвавшемся резко, словно отсеченным после этих слов воспоминании ничьих слез не было. Только странное знание о том, что они бывают. У по-настоящему живых…