Но торопливое обсуждение объяснялось вовсе не беспечностью командира армии. Во-первых, вопрос не требовал безотлагательного решения, а, во-вторых, Зося по-прежнему оставалась матерью. Которая впервые за прошедшие полгода получила весточку от своего сына, уехавшего учиться в Пиранский университет. Гонец, их добрый знакомый, возвращался в Ромалию с рассветом, а значит, у Зоси и Саида было лишь несколько часов, чтобы прочитать письма Али и ответить ему.

Буйный весенний ливень выплеснул на горы все свои молодые силы и теперь шуршал тихо, ласково, обволакивая лагерь вкусной прохладной свежестью. Зося отдернула шкуру, которая закрывала вход в пещеру, и расстелила одеяло поближе к проему. Саид снял с костра котелок с медом, разлил горячий напиток по кружкам и присоединился к маме. Они почти одновременно вскрыли предназначавшиеся им письма и прижались друг к другу, согретые светом до боли родного изысканного почерка.

И Саид поплыл. Али вряд ли претендовал на звание мастера слова, но яркое воображение и наблюдательность художника подсказывали ему, как выплеснуть на бумагу образы так, чтобы они ожили. Лучник чувствовал, что мерзнет вместе с братом в аудиториях величавой мрачной громады университета и отогревается в уюте маленькой чайханы, упивается ароматом магнолий и стойко переносит вонь выливаемых на улицу помоев, любуется многоцветием разных народностей на центральной площади и содрогается при виде крови тех, кого публично секут на ней. Но больше всего юноша наслаждался тем, что по ведомым лишь им двоим знакам он выискивал посреди красочных описаний мысли, которые вряд ли пришлись бы по душе цензорам обеих стран.

Впрочем, далеко не все требовало полной шифровки. Особенно живо Саида заинтересовал пересказ лекции о вервольфах и последующего спора между студентами.

«Должен заметить, что мне сказочно повезло, и Пиранский университет — воистину колыбель просвещения. Через несколько дней после того, как Алессандро поведал нам жуткую историю жизни и гибели волков, у нас вышла занимательная дискуссия. Мои товарищи с грустью заметили, что уничтожили вервольфов и впрямь жестоко, однако их традиционные жертвоприношения были не менее бесчеловечными. Я полюбопытствовал, следует ли, в таком случае, вырезать те народы, которые и по сей день практикуют убийства по религиозным соображениям. Мнения разделились. Одни ребята считали, что это досадный пережиток, и постепенно подобные верования канут в прошлое. Другие напомнили мне, что нынешние служители не приносят людей в жертву, а спасают заблудшие души. Я же, в свою очередь, напомнил последним, что вервольфы не просто убивали, но обменивали смерть одного на воскрешение нескольких соплеменников. К счастью, мои просвещенные друзья ценят каждую человеческую жизнь и они посчитали такой обмен чудовищным. Мой недоверчивый друг Марчелло спросил, как же нам относиться к судьям и палачам тех двоих саорийцев, которых накануне засекли до смерти за торговое преступление. Нам разъяснили, что казнь — штука неприятная, но необходимая, если мы желаем жить в цивилизованной стране, а не скатиться к дикости вервольфов. И теперь, братишка, я спешу поделиться с тобой знаниями о том единственном боге, поклонение которому и отличает просвещенного человека от невежественного дикаря».

Отсмеявшись вместе с мамой, которой Саид вслух зачитал этот отрывок, лучник задумался. Если Али куда больше волновала не история, а современность — по понятным причинам, — то для него минувшей осенью вервольфы стали частью современности. По крайней мере, один из них. И почему он, дурак, околдованный той сказочной ночью, не удержал волка хоть еще на пару минут, не попросил о новой встрече?

Но время поджимало. Саид отложил самобичевание на потом и начал сочинять ответ брату. Конечно, ему приходилось труднее, чем Али, потому что он описывал будни подполья так, чтобы о существовании последнего никто не догадался, попади письмо в руки врагам. Но юноша справился, поставил точку и собрался уже сложить лист... И вдруг тоска, с которой он упорно боролся все эти месяцы, нахлынула, затопила все его существо — и пролилась на бумагу коротким яростным признанием: «P. S. Я люблю тебя, а ты меня бросил. Вы оба с Милошем меня бросили...»

Струны маленькой арфы чутко отзывались на прикосновения тонких сильных пальцев и заполняли гостевую спальню тихими журчащими переливами. Сегодня вечером Марлен не хотелось петь, и она, опустив ресницы, просто играла, выплескивая в нежной тревожной мелодии то, что творилось у нее на душе. Самозабвенно отдавшись музыке, женщина не заметила, как дверь в комнату бесшумно отворилась. Лишь с последним звуком она открыла глаза — и столкнулась с восхищенным взглядом служанки, которая застыла с подносом в руках.

— Красота-то какая, — выдохнула Герда и тут же залилась румянцем. Склонила голову и пробормотала: — Простите, госпожа, не постучала я... Потревожить боялась...

— Ну что ты, голубушка, — Марлен отложила в сторону арфу, порывисто поднялась с кровати и подошла к служанке. Ласково тронула ее пепельные, заплетенные в тугую косу, волосы, и спросила: — Как тебе показалось, о чем эта мелодия?

— Да я ж неграмотная, откуда ж мне знать-то, — ответила девушка и смущенно улыбнулась. — Вот, госпожа Амалия велела Вам вина принести и пирожных. Она сама нынче стряпала. Изволите откушать?

— Амалия? Сама? — женщина расхохоталась, забрала поднос из рук оторопевшей служанки и поставила его на столик у распахнутого окна. — Мне страшно это есть. Скажи честно, я выживу?

Герда посмотрела на чуть пригоревшие кусочки теста, из которых торчали ломтики яблок, и совершенно искренне ответила:

— Да уж конечно, чего бы не пережить-то. Что зарумянились малость, так то пустяк, госпожа Амалия недавно начала стряпать. В третий раз пробует.

— Для третьего раза неплохо, — со знанием дела подтвердила Марлен, но к пирожным не притронулась. — Помню-помню, каким у меня хлеб по первости выходил. То сгорит, то не поднимется, то тяжелый что твой чугун. Но дегустировать это я все равно не хочу. А вина в такой дивный вечер пригубить не зазорно... Выпьешь со мной, Герда? — арфистка залпом осушила свою кружку, плеснула в нее вина, наполнила до середины кубок, который стоял на подносе, и протянула его служанке.

— Что Вы, госпожа, как можно! — залепетала девушка и даже попятилась назад.

— У тебя есть еще на сегодня обязанности?

— Вас перед сном расчесать да уложить. Госпожа Камилла меня Вам отдала, пока Вы у нас гостите.

— Ну вот и славно, голубушка, — женщина всучила кубок служанке, подошла к двери, заперла ее и вернулась к столику. Опустилась в кресло и махнула Герде рукой, приглашая занять кресло напротив. — От греха подальше, чтобы тебя потом хозяева не отругали. Расчешусь я как-нибудь сама, чай, не дите, четвертый десяток пошел, а ты лучше составь мне компанию, коли не против. Ведь не против?