— Доброго утречка, ранняя птаха, — жизнерадостно просиял нерей, завидев друга. Высоченная «птаха» невозмутимо кивнула в ответ:

— И тебе доброго утра, хозяюшка.

Шеннон выкинул неприличный жест, осклабился и приглашающе похлопал рукой по бревну, на котором сидел. Милош устроился рядом с нереем, протянул малость озябшие ладони к костру и с удовольствием принюхался к запаху мяса. Вкус местных морских жителей оценил и он сам, и Баська, да вот посмотреть на них вживую еще не довелось. У того, чтобы быть самым сильным членом экипажа, имелись свои отрицательные стороны, и фён ни разу не выбирался на длительную прогулку по острову.

— Кстати. Я недосчитался четверых ребят на койках, — заметил Милош. — Не знаешь, где пропадают наши пропащие?

— Дык они ж с вечера наварили какой-то хмельной бурды, — пожал плечами Шеннон. — Ждали всю ночь, пока настоится, а с полчаса назад что ли ушли пробовать. Все равно сегодня поработать не придется, так они порешили, что капитан шибко ругать их не будет.

— Опять, — фён поморщился, оторвал от бревна кусок коры и швырнул в огонь. — Вроде бы Дик за ум взялся после того, как едва не утоп. И снова его в пьянство понесло. Ты ему ничего не сказал?

— Сказал, — вздохнул нерей. — А толку? Эх, хороший ведь парень, да ты прав. Как есть пропащий.

В лагере фёнов хмельное водилось редко. То есть совсем. Обычно — на поминках. Милош попросту не видел, как спиваются люди. Теоретически знал, что такое бывает, встречал выпивох в деревнях, но все мельком, мельком... Поэтому на пристрастие своего приятеля-лимерийца к пиву, рому и куда более сомнительным жидкостям обратил внимание не сразу. Не понимал Дика, порой сердился на него, но по-настоящему осознал, насколько все плохо и серьезно, пожалуй, лишь во время кораблекрушения. Тогда он отчитал его, не стесняясь крепких выражений, — а при надобности довольно спокойный и сдержанный на язык Милош умел ругаться так, что Саид завидовал. Вроде бы помогло. А может, сказывалась суета в первую неделю ремонта?

Но стоило случится ненастью, и пожалуйста. Вечером того же дня Дик с тремя другими любителями приложиться к бутылке уже наколдовал какой-то отравы.

— Из чего хоть варили свое пойло? — устало спросил фён.

— Да корешков годных нашли. Вроде бабка Джека из них знатную настойку делала. А у них вроде ром оставался. Вот и... Ты чего? — Шеннон оторопело уставился на друга, который вдруг побелел, вскочил и кинулся к остаткам растительного сырья, что сиротливо валялись в миске с другой стороны от костра.

— Ебать, — только и смог выговорить Милош, когда схватил в руку один из корешков. Резко развернулся к нерею: — Куда они пошли?

— Кажись, в дальний грот, — ответил рыжий и рывком поднялся, холодея от предчувствия беды.

— Буди Джона, — отрывисто бросил лекарь, на ходу поднимая с земли самый большой бурдюк с водой. — Скажи, что это борец, и тащи к ним.

— Дик!!! — грозный страшный крик заметался, отражаясь от стен грота, и в сочетании с огромной фигурой, загородившей вход, произвел нужный эффект. Лимериец завопил и выронил из рук бутылку, которая со звоном покатилась по наклонному полу.

— Еби-и-сь ты в жо-пу, Милош! Чуть бу-у-у-бу-хло не пролилось! — выругался Джек, рябой веселый малый с воровским прошлым. Он встал, покачиваясь, и сделал шаг по направлению к своей драгоценности. Нет, так пьяные не шатаются.

— Отрава, — жестко отрезал фён, занося ногу над бутылкой... и передумал разбивать, соображая, что неплохо бы знать, сколько яда вылакали горе-выпивохи. Поднял ее, отставил подальше и одновременно цепким взглядом окинул четверых матросов. Дик казался совершенно обычным — не считая легкой дрожи в руках от испуга, двое других, кажется, тоже... А вот Джек неестественно побледнел и слишком медленно ворочал будто занемевшим языком. Милош в два широких шага подлетел к нему, схватил за горло и поднес к губам бурдюк: — Пей, сука, пока не сдох!

Да, примерно так спокойный добродушный юноша и выучился материться и орать. Потому что однажды сообразил: даже самые дурные, строптивые пациенты беспрекословно слушаются здоровенного злого детину. Видать, сказывался инстинктивный страх за свою шкуру.

Два пальца в рот обалдевшему пьянчуге — и на камни выплеснулось скудное содержимое желудка. Милош влил в матроса новую порцию воды и протянул бурдюк Дику:

— Пейте и проблюйтесь! Живо!

— Эт-та... — удивленно выдохнул лимериец.

— Живо! Это приказ!!!

Теперь и у фёна сработали инстинкты. Память. Память о коротком злом крике — проверенном крике командира. Сначала Кахала, а после и Раджи.

К тому моменту, когда в грот ворвались на диво расторопный для своего возраста Джон О’Рейли и Шеннон с ворохом одеял в руках, всех четверых рвало исключительно чистой водой.

— Сколько? — спросил судовой врач у Милоша, вливая в своих пациентов какую-то настойку. Юноша глянул в бутылку и отчитался:

— По паре хороших глотков на каждого. Джеку досталось больше других.