И Лина оказалась права. Когда, после обеда, мы вернулись в гостиную, папа, с хмурым выражением лица ждал нас там, а на Лину вообще так зыркнул, что любой бы заледенел. Но сестричка хмыкнула, показывая, что ей плевать на его взгляды и уселась рядом со мной и Матвеем на диване, что только ещё больше разозлило папу.

– Слушаю ваш рассказ дальше, - холодно произнёс он.
– Куда мы поехали, когда девочкам было по десять лет?

– Десять? А на какие каникулы? Зимние, летние?

– Начнём с зимних, - процедил он, и я снова окунулась в прошлое, вспоминая, где и как мы отдыха.

Опять пришлось пробиваться через стену папиного равнодушия и недоверия, и будь на его месте кто-нибудь другой, я бы, наверное, плюнула на всё и сказала, что мне надоело доказывать, что я Эва. Что у меня уже болит горло от постоянных попыток заверить сначала Лину, а потом и папу, в моём возвращении. Что я хочу просто жить нормальной жизни в кругу своих друзей и близких. Но чтобы как раз вернуть самых дорогих мне людей, приходилось терпеливо всё рассказывать, с максимальными подробностями и деталями.

И снова он недоверчиво слушал меня, но в этот раз уже задавая каверзные вопросы, и снова на лице начала читаться растерянность, а потом и надежда, что я действительно та, за кого себя выдаю.

“Господи, только бы папа снова не сбежал, как перед обедом! В третий раз я просто закричу, что устала пробиваться через его недоверие”, - пронеслось в голове, когда папа, после очередного вопроса, обдумывал мой ответ.

– Ладно, на сегодня хватит. Завтра продолжим наш разговор. А заодно съездим, проверим тебя на детекторе лжи. Комнату вам уже приготовили, идите отдыхать, - устало сказал он и поднялся из кресла.

– Папа, да сколько можно!
– не выдержала Лина.
– То, что Эва рассказывает, посторонние знать не могли! Это точно она! Загляни в своё сердце! Там все ответы. И оно чувствует, что это Эва! Признай это!

– Сердце?
– он горько усмехнулся.
– Сердце плохой советчик.

Поняв, что эта каторга будет длиться ещё не один день, от отчаяния я чуть не расплакалась, а потом вспомнились слова мамы и я бессильно пробормотала:

– Папа закрыл своё сердце, когда умерла мама. И, кстати, я видела её, когда была духом. Она приходила за мной, на сороковой день смерти и мы долго разговаривали, витая над домом. Она просила передать тебе, если у меня получится вернуться, что ты не должен горевать по ней, открыть своё сердце, попытаться снова нормально жить. А также просила сказать тебе одну вещь, только я не совсем поняла, о чём она говорила, но она обещала, что ты поймёшь. Мама попросила, чтобы ты вернул ей голубую ленту, повязав её на могильный крест. И просила сказать, что каждое данной тобой обещание в ту ночь, ты выполнил, и сделал даже большее, чем клялся. Что можно было наматывать её не на палец, а на ладонь, потому что самое главное и важное для неё ты назвал первым, и выполнил это обещание. А также просила передать, что интуиция её не подвела, и Ванечка с ней и она там счастлива. Но тебя просила не спешить и жить ради нас здесь.

– Что?
– изумлённо спросил папа и побледнел, а Лина моментально насторожилась и требовательно спросила:

– Что за лента? И что за Ванечка?

– Не знаю. Мама не стала объяснять, - ответила я и, чувствуя, что не в состоянии больше говорить и хочется просто посидеть в объятиях Матвея, в тиши одной из комнат, поэтому поднялась и обратилась к любимому: - Пошли в комнату. Я больше не могу. Хочу отдохнуть.

– Стоять!
– хрипло скомандовал папа.
– Повтори ещё раз слова!

Испытывая уже слабость, я измученно повторила слова, а в следующий момент произошло то, что я совсем сейчас не ожидала, но так жаждала после возвращения. Папа стремительно подошёл ко мне и, обняв, зашептал:

– Никто… Никто этого не мог знать! Ты на самом деле видела мою Сонечку! Эва! Это на самым деле ты! Девочка моя, ты смогла вернуться!

– Смогла, - выдохнула я и расплакалась, чувствуя крепкие папины объятия, его поддержку и любовь, которая так помогала в детстве и юности, и по которой я так скучала с момента смерти.
– Папааа, я так тебя люблююю!

– И я тебя люблю, мой ангелочек, - прерывисто ответил он, глядя меня по голове.
– Ты только не плачь! Иначе я сам расплачусь… И прости меня за этот допрос…

– Я всё понимаю, - давясь слезами, ответила я, и с ещё большей силой расплакалась, не в силах сдержаться.

– Ну, наконец-то, - донёсся голос Лины, а потом и она начала всхлипывать.

Голова закружилась от всех этих переживания, и я почти повисла на папе, цепляясь за одежду, но боясь его отпустить, не могла заставить себя отойти и бубнила, что люблю его, что мне было тяжело и больно смотреть на него в морге, а потом дома. Что хотелось хоть как-то его утешить и пожалеть, но ничего не получалось. А папа, не переставая гладил меня по волосам и заверял, что теперь всё будет, как прежде, что верит мне и никогда от себя не отпустит.

Сколько это продолжалась, не знаю. Реальность перестала существовать, и я снова стала папиной маленькой девочкой, которую он любит и всегда пожалеет и защитит. А закончилось всё моей икотой.

– Честно… ик… больше не буду ходить на шпильках… ик… Я шла и поскользнулась, и даже сначала не поняла, что умерла… ик… Обещаю, что впредь буду аккуратна… ик…

– Всё хорошо, моя ласточка, всё хорошо, - приговаривал папа, а потом усадил меня на диван и сев рядом, обратился к Матвею: - Принеси воды. Где кухня, должен помнить.