— Наверное, — девушка бессильно пожала плечами. — Я не помню.

Здесь начинался пробел. Пробел, которому сама Вероника не придавала значения — у нее был шок, странно вообще, что она хоть какие-то подробности помнит. Но «милая женщина» считала иначе.

— Хорошо. Что ты помнишь?

— Холод. Странный свет. И запах нашатыря. Потом какие-то пятна и гул. Дальше уже утро и капельница. Там был мужчина в форме.

…Сутки в больничной палате она и хотела бы забыть, да не забывалось. За эти сутки у нее побывал весь зоопарк: и гиены, и шакалы, и грифы-падальщики. Они мнили себя хитрыми, гладя девушку по волосам и извергая потоки жалостливых слов. А после — пытались перейти к дележке…

— В какой форме? Медперсонала?

— Нет. Похожая на полицейскую. Я не очень в них разбираюсь.

— А как вышло, что работники органов появились только на следующий день?

— Кажется, я слышала, что он… водитель фуры вызвал только скорую. Скорая передала вызов в ГИБДД, но возникла какая-то накладка.

— Понятно. О чем вы говорили с человеком в форме?

— Я сказала, что хочу… Спуститься снова. Посмотреть. Что должна это сделать.

— Ты поверила, что случилось то, что случилось? Что не произошло ошибки?

— Нет. Не знаю. Я не могу сейчас сказать, что тогда чувствовала. Кажется, начинала… допускать, что что-то нехорошее произошло.

— А что ответили на твое пожелание?

— По-моему, мужчина обрадовался. Мое… присутствие было нужно для процедуры. Но из-за обморока врачи не давали согласия на то, чтобы куда-то меня везти.

— Ничего другого вы в палате не обсуждали? Вы говорили о водителе фуры?

— Нет. Нет, это было потом, уже после того, как…

— Тогда откуда ты знаешь, что это был «он»? Водитель, как и врач или профессор, употребляется независимо от пола представителя профессии. С чего ты взяла, что водителем фуры был мужчина?

— Наверное, кто-то сказал. Или сама так подумала… Я не помню!

— Допустим, ты так сказала, потому что сейчас знаешь, что это был мужчина. Допустим так же и другое объяснение: ты оговорилась во время реконструкции воспоминаний, потому что в тот день ты уже знала, что водитель — «он». Потому что видела его, Вероника. Говорила с ним. Я хочу, чтобы ты ответила: был ли кто-нибудь у лифта на минус первом этаже больницы?

— Да сколько мне раз повторять, Я НЕ ПОМНЮ! Мне могли сказать по телефону, в лифте, где угодно!

Ледяная статуя взорвалась, прыснув во все стороны осколками.

— Стена сознательного вокруг того, о чем подсознание не хочет вспоминать. Что же, увидимся в следующем году, Вероника. Если головные боли повторятся — звони. Если хоть что-нибудь вспомнишь в промежутке между лифтом и нашатырем — тоже. Всего тебе доброго.

«Да гори же ты в аду», — ноги, которые (в случае Вероники) порой вели себя умнее головы, вынесли девушку из кабинета, затем из больницы, затем из маршрутки. Сама же Вероника пребывала в плену личного чистилища, того, что заставляло неметь и тело, и душу. Рядом с которым ледяной зал виртуальности был ужасным, но не уничтожающим — тот, игровой ад не выхолаживал душу.

— Стас, — дома, после горячего (и бесполезного) душа она набрала куратора. — Я знаю, что ты хочешь, как лучше, но сегодня я не смогу.

Стылый, безжизненный голос, наверняка искаженный оцифровкой, был убедительнее любых аргументов.

— Понял, — ответил Стас. — Перезвони, когда… Перезвони.

Не прощаясь, она завершила вызов.

«Лучше там, чем тут. Там — хотя бы с пользой».

Теперь, имея возможность сравнивать, она знала наверняка, что холоду игровой преисподней не сравниться с льдом, текущим по венам в мире реальном. Льдом ее памяти.

На пятнадцатом уровне Хэйт, сравнявшаяся сегодня в немногословности с Бестиями, увидела наконец, к чему вели мучения ледяного зала.